На территории сердца

      — Товарищ полковник, вы меня позвали, чтобы помолчать? Ума смотрела в окно. Соболев смотрел на нее. В конце концов, не выдержав этого испытания молчанием, Олеся резко повернулась к полковнику, смотря на бывшего покровителя без малейшей приязни. Воспоминание об их последней встрече, оставившей отчетливый привкус недоумения и растерянности, тоже не располагало к приятной беседе, и Уманова слегка поморщилась, радуясь, что ни об этой, ни о предыдущей их встрече Бизон ничего не знает.       — Леся, — сказал наконец Соболев без своих обычных приторно-дружеских ужимок очень серьезно, — расформирование группы вопрос нескольких дней, и ты это прекрасно понимаешь. Слухи о выходке Ионова дошли уже до самого верха, и…       — Выходке?! — взвилась Ума, яростно сверкнув глазами. — Вы его подставили, устроили всю эту шумиху, и теперь говорите — «выходка»?! Да вы!.. Полковник как-то странно усмехнулся, глядя в лобовое стекло.       — Надо же, как ты из-за него горячишься… Если бы я не знал, что у них там с Кошкиной, я бы решил… — И тут же оборвал себя на полуслове, вновь переходя на деловой тон: — Давай без эмоций. Этим делу не поможешь. А вот себе ты еще можешь помочь. Я договорился с одним человеком, место в новом подразделении тебе обеспечено. Подай рапорт как можно скорее, и тогда тебя это все не коснется, будешь служить как служила, никто тебе слова не скажет…       — Спецназ своих не бросает, — сквозь зубы бросила Ума и взялась за ручку двери. — Если у вас все, то я пойду… Хотя нет, — добавила, повернувшись к полковнику и непримиримо смотря на него. — У меня только один вопрос. С чего вдруг такая забота обо мне? Ну расформируют нас, ну пойду я кассиршей в супермаркет или начну в подпольных боях участвовать… Вам-то что за печаль? Кота за решетку отправили ни за что, все сделали, чтобы нас разогнали, а теперь-то что? Сбой системы? Или надеетесь, что я в благодарность буду вам до конца жизни стучать и всякие левые поручения исполнять? — выпалила разом и презрительно сморщилась. Несколько мгновений они в полной тишине смотрели друг другу в глаза. Во взгляде Умановой кипела настоящая буря: презрение, ярость, брезгливость… В светлых глазах полковника застыло что-то непроницаемо-льдистое, нечитаемое — истинный фээсбешник, никогда не догадаешься, о чем думает…       — Ты так ничего и не поняла, девочка, — сказал он наконец очень тихо. — Ничего… И резко отвернулся, как будто боялся сказать что-то лишнее. Ума, поджав губы, уже повернулась, чтобы поскорее выскользнуть из машины и избавить себя наконец от общества этого гребаного комбинатора, но не успела. Красная точка искрой мелькнула по обшивке салона, упала на руль, скользнула на джинсовую ткань тонкой куртки… Всего доля секунды — а уже в следующую ничего не подозревавшая Уманова оказалась распростерта на полу машины, придавленная крепким мужским телом, не в силах не то что выбраться — шелохнуться.       — Что за че… — сдавленно начала Олеся, пытаясь подняться, но тут Соболев как-то странно дернулся, хватка удерживающих ее рук ослабла, и потяжелевшее тело придавило ее окончательно. Не с первой и даже не со второй попытки удалось выскользнуть из-под неподвижно лежащего полковника. Все ладони оказались в крови, пальто полковника тоже все было пропитано кровью. Кое-как справившись с заевшим замком, Олеся выбралась из машины, вскинула голову — точно напротив маячила многоэтажка. Проспект был до отказа забит потоком машин, толпа людей двигалась ко входу и выходу из метро — конец рабочего дня, самый горячий час. Удачнее времени, чтобы смешаться с толпой, и придумать нельзя… Ума нашарила в кармане телефон, не попадая пальцами по кнопкам, кое-как набрала нужного абонента.       — Багира, — пробормотала, чувствуя, как подкатывает к горлу, — Багира, тут…

***

В палате невыносимо-едко пахло лекарствами, пищали какие-то приборы, за дверью металлически громыхали каталки, суетились медсестры. Ума присела на край стула — и Соболев, бледный до синевы, сразу открыл глаза.       — Вот и все, Леська, — произнес тихо с вымученной улыбкой, впервые назвав ее не этим приторным «Олесенька» и не официально-жестким «Уманова». — Вот и все… Ума поспешно облизнула губы, не понимая, почему в горле ком. Надо было что-то сказать, убедить, успокоить…       — Не надо, — с трудом произнес Соболев, будто прочитав ее мысли. — Все уже… Поздно. Я чувствую… — Сглотнул, прикрыл глаза, будто силы иссякли. — Глупо, да?.. — заговорил снова, не сразу отдышавшись. — Все на что-то надеялся, ждал, планы строил… А оно вон как вышло… Все… все зря… Олеся молчала. Вдруг мелькнула глупая мысль, что даже не знает, как обращаться к этому человеку, которому когда-то была столь многим обязана, а теперь презирала за все, что он натворил. Отчужденное «товарищ полковник»? Формально — по имени-отчеству?..       — Знаешь, Леська… Я ведь в жизни всего два раза хорошее дело сделал, — говорил Соболев, как будто у него открылось второе дыхание. — Один раз, когда тебя из лап этого урода майора вытащил… А второй… Вот… сегодня… Ну хоть так… напоследок… — и бледно усмехнулся, не отрывая глаз от перепуганного лица Умы.       — Товарищ полковник… — сдавленно начала Олеся, но Соболев перебил:       — Не надо. Не будет никакой операции… Все… — и опять замолчал. — Ты прости меня… За все прости… Заигрался… Своим передай, — добавил, вновь собравшись с силами, — не я эту игру начал… Это его идея была… Генерал все придумал, ну и мне предложил… Ума рывком подалась к полковнику, едва не опрокинув стул.       — Кто? Какой генерал?       — Генерал… — совсем тихо повторил Соболев и вдруг замолчал. Ума уже рванулась было к нему, но вдруг замерла, оглушенная противным размеренным писком. Медленно перевела взгляд на приборы. По экрану бежала равнодушная ровная полоса. Линия смерти.