Любовь до гроба

Что-то не так с Каро. Она мало ест, под еë глазами образовались огромные круги, и она будто перестаëт реагировать на внешние раздражители. Вчера она сильно обожглась, но не отдëрнула руку, а теперь не чувствует боли. По крайней мере, она так говорит. Мне больно смотреть на этот ужасный ожог, когда я меняю повязку. Я обнимаю еë со всей нежностью, но и на это она не реагирует, будто еë выключили изнутри. Я уже почти жалею о том дне, когда решила начать воплощать свой план в действие. С тех пор Кароль сломалась окончательно, и я не знаю, что сделать. Не знаю, как починить еë и снова заставить улыбаться или кричать, бить меня, да хоть как-то проявлять эмоции. Я знаю, кто знает, но она сейчас в реанимации, хотя до этого доводить я не собиралась. Я просто… Я просто хотела, чтобы она отошла и уступила уже мне дорогу. — Я пойду погуляю. — Говорит Кароль едва слышно. Я преграждаю ей дорогу. — Не надо, солнышко, лучше отдохни немного, хочешь, мы посмотрим что-нибудь вместе? — Еë пустой взгляд блуждает по комнате. Она словно даже не слышала мои слова. Она с удивлением смотрит на свою перевязанную руку, будто впервые видит, но потом еë выражение лица снова становится безучастным. — Каро, милая, пожалуйста, я всë-всë сделаю. — Я встаю на колени, беру еë маленькую руку в свои, заглядываю в глаза снизу вверх, но она не реагирует. Безмолвно вытягивает свою ладонь из моих, находит телефон и медленно, дрожащими пальцами, набирает номер, прикладывает трубку к уху и отбрасывает, когда вызов сбрасывается после максимально возможного количества гудков. В еë глазах появляются слëзы и скатываются по лицу, собираясь огромной каплей на подбородке. Еë губы дрожат, она отчаянно шмыгает носом и плачет, просто плачет, не закрывая лицо, не пытаясь как-то сменить позу. Мне больно от еë страданий, но я ничего не могу изменить. Даже теперь, когда, казалось бы, Каро наконец-то по-настоящему моя, это не так. Она всë ещë с Франсуазой, она любит еë и всегда будет любить. Я проиграла эту битву раньше, чем затеяла, и теперь я это вижу. — Держи, солнышко. — Я даю ей снотворное и воду. Если она хоть чуть-чуть поспит, я буду счастлива. Сейчас, в этих непростых условиях, даже пятнадцать минут будут счастьем. Она послушно выпивает таблетку, как робот. Я чувствую себя отвратительно. Она поджимает коленки к груди, когда устраивается на диване поудобнее. Я укрываю еë пледом, думая о том, как она похожа на маленького потерявшегося котëнка. На секунду мне в голову взбредает безумная идея. Я быстро облизываю пересохшие губы и говорю: — Котик, не хочешь немного перекусить перед сном? Она вскидывается на слово «котик», садится на диване, поворачивается ко мне всем существом, но едва ли дослушивает окончание фразы: в еë глазах я вижу изумлëнную детскую обиду, словно она спрашивает, зачем у неë отобрали только что данную надежду. Как мир смог так жестоко еë обмануть? Она ложится обратно и закрывается пледом с головой. Спит она тоже беспокойно: ворочается и стонет, перебирает ногами, будто бежит от кого-то… Или к кому-то. Когда она просыпается полчаса спустя, у неë несчастный вид. Я тяжело вздыхаю. Я так больше не могу. Надо что-то делать. Эти успокоительные действуют на неë не так, как я надеялась. Если честно, я совсем обессилена. С тех пор, как Кароль живëт у меня, вся моя жизнь вертится вокруг неë. Конечно, отчасти виновата в этом и я, но… — Одевайся, солнышко. — Говорю я решительно. Это самое малое, что я могу для неë сделать сейчас. Даже если сделаю хуже, даже если себе. Я бы могла сразу отвезти еë домой, но тогда она останется одна, а я чувствую ответственность за неë. А ведь между прочим тогда, на очной ставке, она сделала выбор в пользу нашей с ней совместной жизни. Сколько же воды с тех пор утекло. И правда ли всë это было? А теперь это совсем неважно. Кароль смотрит на меня. В еë глазах читается непонимание. — Мы поедем к Франсуазе. — Поясняю я. Еë, как жену, должны пустить. А если не пустят, я, наверное, смогу помочь. Как бы противно мне ни было это признавать, но я должна Франсуазе. Перед тем, как всë произошло, Кароль некоторое время провела с ней, и она вернулась вполне себе нормальной. Не знаю, что и как они делали, но пока я проходила реабилитацию и училась снова справляться со своим гневом, Кароль снова стала той девушкой, с которой я хотела провести остаток своей жизни. Сейчас мне надо достать где-то макулатуры, чтобы выпускать потихоньку гнев на бумаге, пока Кароль собирается. Волшебное слово «Франсуаза» зажгло еë. Мы едем целую вечность. И еë не хотят пускать в реанимацию, потому что «жена уже здесь». Кароль сжимает голову руками, потом роется в своëм рюкзаке, достаëт какие-то бумажки, бросает перед девушкой за стойкой. Она еле сдерживает гнев. Наконец, еë впускают. Из палаты выходит какая-то девушка довольно наглого вида. Она влепляет Каро пощëчину с размаха. И моя девочка не отвечает на этот выпад, а просто идëт дальше. Я подскакиваю к этой самой девушке, она замахивается и на меня тоже, но я сейчас на пределе, поэтому сильно сжимаю еë запястья, пока отволакиваю в сторону. — Какого чëрта ты творишь, панда драная?! — В голову ничего лучше не пришло. Но сквернословие мне тоже запретили. Ух, как бы я сейчас… — Сама-то хороша. — Сквозь зубы цедит девушка. — Это же из-за тебя Франсуаза сейчас в таком состоянии. Из-за тебя и бляди этой паршивой. Я не верю, что из уст такого прекрасного внешне создания могут выходить такие уродливые слова. Тем не менее, влепить ей пощëчину от души я успеваю раньше, чем подумать. — Не смей обзывать Каро. — Шиплю я, пока лицо девушки кривится в гримасе боли, и она прикладывает ладонь к ударенной мной щеке. — Чтобы вы обе подохли! — Кричит она, брызжа слюной, убегая по коридору от меня. Я выдыхаю. Я сорвалась. Но самобичевания не будет, не сегодня. Сегодня у меня по плану Кароль, как и всегда. Она не выходит долго, очень долго. Поэтому, когда девушка за стойкой отворачивается, я прошмыгиваю в палату тоже. Увиденное меня поражает: не столько утыканная трубками Франсуаза, такая тонкая, будто бумажная, под слоем этих проводов и больничным одеялом, а то, как Кароль осторожно и беззащитно пристроила голову в районе живота жены. — Прости меня, Франсуаза, пожалуйста. Прости, прости, прости. — Исступлëнно шепчет Каро. Я почти физически чувствую, что она плачет. Я подхожу ближе и кладу руку ей на плечо, надеясь немного утешить. Вместо этого она вздрагивает и плачет ещë безутешнее. Впрочем, это не длится долго: приëмные часы заканчичаются, и нас выгоняют. Меня с удвоенной силой. Будто я мечтала здесь находиться, вот честно. А Кароль всë оглядывается на жену в наджеде, что та очнëтся. Конечно, чуда не происходит. Я прихожу к мысли, что мне больше не противно думать о Франсуазе. Раньше я люто еë ненавидела, даже желала смерти. Но теперь, когда я внезапно посочувствовала ей… Это странное ощущение. Чтобы отвлечься, по дороге я спрашиваю: — Каро, а кто была эта девушка, которая напала на тебя? Сначала Кароль долго молчит, а потом выдавливает из себя нехотя: — Это… Мари, наша горничная. Проходит ещë немного времени. Так значит, у мамзель была горничная. И как только всë то время, что Кароль провела со мной, у неë выходило справляться самостоятельно. — Она меня ненавидит. — Убитым тоном сказала моя девочка, грустно смотря на меня. — Эй, ты не виновата. — Я глажу еë по плечу, выпуская на секунду руль. Мы въезжаем на какой-то ухаб, и машина теряет управление. Кароль испуганно смотрит на меня, я возвращаю управление в свои руки, но… Моя девочка уже отключается. Я тяжело вздыхаю. Ведь я не врач. И я не знаю, что с ней делать. Я знаю, что еë тревожит, я знаю, что может спровоцировать еë. Но я совершенно не представляю себе, чем я могу помочь. Я знаю, кто знает, но спросить еë совета я не могу. Я молча доезжаю до дома, глушу мотор, опускаю голову на руль и сижу так минут десять. Мне и самой хочется плакать, потому что я на пределе. Я устала жить для Каро, теперь я хочу пожить для себя, но бросить еë не могу. И как Франсуазе удавалось выдерживать 24/7 всë то же самое? Это был сложный день. Я привожу Кароль в чувство, и мы идëм домой. Мы едим остатки вчерашнего ужина. Мы ложимся спать. Впервые в своей жизни я начинаю молиться искренне и по-настоящему. Я молю Деву, всех апостолов и каждого ангела, чтобы Франсуаза пришла в себя. Мне необходимо снять ответственность со своих плечей.