Любовь до гроба

Иногда, когда я просыпаюсь глубокой ночью (или лучше назвать это очень ранним утром?), а под моим боком уютно спит Кароль, я просто теряюсь. Еë всë ещë нет в моей картине мира, хоть я и привыкаю постепенно. Она очень славная девочка, я вижу, что она меня очень любит, и поэтому боюсь причинить ей боль. Поэтому первым делом решаю, что отныне мы будем справляться со всем только вдвоëм. Пока что самый проблематичный вопрос — принятие ванны. Точнее, для меня о ванне больше не идëт речи. Конечно, мы могли бы что-то придумать. Но мëрзнуть в одной трети воды мне совсем не улыбается. И вызывать кого-то третьего, чтобы меня держал — идиотизм. И вообще, это просто опасно, я всë понимаю. Учитывая, что Кароль всë-таки ниже меня, а ещë такого хрупкого сложения, остаëтся только мечтать о полноценной ванне. Мне даже пришлось переоборудовать душ на нижнем этаже, чтобы туда могла въехать я, и было ещë и удобно принимать душ. Вот уж не думала, что буду страдать из-за такой ерунды. Я снова не сплю, а Кароль такая хорошенькая рядом. Она тихонько сопит, обнявшись с подушкой. Должно быть, ей со мной одиноко, только она в этом не признается никогда. Стоит мне приласкать еë, как она магическим образом, не просыпаясь, двигается ближе, как маленький котëнок. Хотела бы я иметь сейчас возможность еë полноценно обнять. Наша встреча с психотерапевтлм назначена на вторник. Реакция Кароль оказывается весьма предсказуемой. В некоторых вопросах она остаëтся наивной, как дитя. Наверное, это не плохо. Главное, чтобы фокусники в еë жизни были добрыми. Если честно, мне всë ещë не хочется копаться в воспоминаниях. Мне незачем лезть туда, где мне некомфортно, я ещë не осознала даже, что я инвалид. По утрам всë ещë порываюсь встать на свои две. И, когда не получается, меня охватывает ярость. Эти бесполезные мешки с костями сводят меня с ума. Безумно тяжëлые и жалкие. А я не могу позволить себе быть такой. Я обещала никогда не быть такой же жалкой, как моя семейка. Никогда не быть жалкой и слабой. Так что я в какой-то момент пересиливаю себя. Моë дурное расположение духа выводит из себя даже меня. Отчасти поэтому я решила отпустить своих работников. Моя выдержка таяла на глазах, и мне не хотелось, чтобы они видели, как я в ярости раскидываю вещи. Ещë меньше ине хотелось, чтобы они потом наводили порядок. Да, я имею права на плохие эмоции, но из-за этого не должны страдать другие. Ещë как назло следствие ползëт не быстрее меня в коляске. Опознать того представителя мужского пола, который одарил меня ножевыми в спину, представляется чуть ли не невозможным. Но он точно где-то есть. И хорошо, если просто наëмник. А может, плохо, если решит завершить начатое. Иногда у меня чешется нога в третьем измерении. Это самое неприятное чувство, потому что я по привычке тянусь почесать, но по традиции не ощущаю ничего. А рук в третьем измерении я ещë не отрастила. Пока в ночи тихо тикают часы, а Кароль спит, прижавшись ко мне, я думаю о прошлом. Сколько у меня было разных возможностей, которые теперь вряд ли когда-либо претворятся в жизнь. С этими мыслями пора завязывать. Мне лучше сфокусироваться на том, что скоро вторник, и я вспомню что-нибудь. По-настоящему вспомню, а не как сейчас. Сегодня Кароль спит беспокойно, всë отталкивает кого-то невидимого и мечется туда-сюда. Я не знаю, что будет гуманнее: разбудить еë или оставить как есть. В конце концов, прихожу к выводу, что лучше всë-таки разбудить. Во-первых, я включаю небольшую лампу на прикроватной тумбочке. Просыпаться в темноте жутко. Просыпаться в темноте и понимать, что ты с трудом можешь даже повернуться, не говоря уже о том, чтобы перевернуться — полнейший кошмар. Я мягко расталкиваю Кароль, она медленно приходит в себя, сонно щурится, с еë губ срывается недовольный тонкий писк. Немного осознав всë вокруг, она вдруг набрасывается на меня с объятиями. — Франсуаза. — Тихо повторяет она, зарываясь носом в вырез моей пижамной кофты. — Всë хорошо, котик. — Я глажу еë по голове, пока она не отпускает меня. — Кошмар приснился? Мягко спрашиваю я тогда. Она кивает, потирая сонные глаза и садится напротив меня, заворачиваясь в плед и оставляя одеяло мне. Я бы хотела, чтобы она всë-таки легла, и тогда я бы смогла еë успокоить. Но она, кажется, слишком встревожена. — Тебя нигде не было. — Говорит она. — Только следы крови повсюду. Повсюду. — Она раскачивается туда-сюда, обнявшись с коленями. — Всë в порядке, мой дивный ангел. — Я протягиваю ей руку. В том положении, в котором я сейчас, это неудобно, но что поделать. Она подползает ближе, помогает мне устроиться поудобнее и, к моему счастью, залезает ко мне под одеяло. — Моя Франсуаза редко позволяла себе обзываться такими прозвищами. — Кароль устраивает голову на моëм плече. Звучит она довольно сонной. — Да? И почему же? — Я улыбаюсь, обнимая сладкую девочку. — Она говорила, это всë туфта и ещë что-то такое. — Волосы Кароль щекочут моë ухо. Это довольно приятное ощущение. — Твоя Франсуаза весьма любопытна мне. — Шепчу я нежно, подтыкая Кароль одеяло. Она что-то мычит в ответ, совсем погружаясь в сон. Вот бы и мне засыпать быстро и на всю ночь. От этой мысли в груди ворочается что-то тяжëлое, будто разочарованная волна накатила на берег, сметая на своëм пути прохудившиеся рыбацкие лодки. Неужели, так было не всегда? Что ж, я надеюсь, что скоро это выясню. Вторник наступает решительно и беспощадно. За окном беснуется ветер, но мы всë равно едем. Кароль захотела поехать со мной, уж не знаю, почему. Всю дорогу она выглядит очень напряжëнной, а когда мы добираемся до места, врач просит Кароль подождать в другой комнате. Что ж… Гипноз так гипноз. Сейчас я согласна на любые средства, если это и правда поможет мне хотя бы с памятью. Если честно, в свои ноги я больше не верю. Только Кароль продолжает фанатично верить в то, что я ещë когда-нибудь встану. И убивать в ней эту веру мне не хочется. Пусть возится со мной, если ей так хочется. А может, это чувство вины? Как бы то ни было, кажется, сеанс проходит успешно. По крайней мере, после него многие фото уже не кажутся мне совсем чужими или незнакомыми. Я довольно подробно вспоминаю, что делала, где это было. И смутно знакомая фигура, будто из тумана, проявляется где-то на фоне. Я знаю, что это Кароль, потому что мы живëм вместе. Но я ещë не помню всего. Хорошо. Это начало. После сеанса глаза Кароль горят надеждой. В них словно загорелся огромный знак вопроса. Я качаю головой, и она сникает. Впрочем, тут же она предлагает пойти в какое-то кафе, которое находится неподалёку, и я соглашаюсь. Мы пьëм горячий кофе под холодным небом, я замечаю как Кароль греет свои тонкие пальцы о чашку и отдаю ей свои перчатки. Межсезонье — одно из самых моих… «Любимых» говорит один внутренний голос. «Нелюбимых» заканчивает фразу другой. Это сбивает меня с толку. Я же всегда любила, когда всë потихоньку начинает меняться, увядать, когда становится холоднее. Я смотрю на лицо моей жены, которая сидит напротив. В душе что-то ëкает. Сейчас она такая довольная, улыбается своим мыслям, но я уверена, что внезапное раздвоение моих внутренних голосов связано с ней. Вот она передëргивает плечиками, пытаясь делать вид, что это такой танец. Вот приоткрывает рот, чтобы сделать очередной глоток. С тех пор, как мы устроились здесь, еë губы заметно посинели. А теперь ещë и мелко дрожат. И она хватается за эту кружку как за что-то спасительное. Я размышляю о том, не заказать ли ей кофе с ромом, она бы быстрее согрелась. Но прихожу к мысли, что алкоголь только навредит: по-настоящему она не согреется, а вот простуду подхватить может. — Пойдëм домой. — Ласково говорю я, когда она домучивает свой напиток. Наверное, надо было раньше сказать, чтобы она быстренько допивала, и при ходьбе согрелась бы. Но трезвость мысли мне сейчас не доступна. Мы идëм некоторое время вдоль набережной. Так же внезапно, как похолодало, вдруг стало тепло. Из-за туч вылезло ленивое солнце, позолотив всë вокруг. Ветер стих. Вот за это я и… «Люблю» «Не люблю» межсезонье.