МЭLОRИ

      Время на часах приближается к полуночи. Комендантский час давно наступил, и будь ты хоть сто раз старостой — и даже капитаном «Нового Иерихона», — попадаться на глаза дежурным точно не стоит. Особенно, если в планах на утро первым пунктом значится «уговорить декана не отменять важнейший футбольный матч». Поэтому, едва дойдя до аккуратной подъездной дорожки, ведущей ко входу в кампус, Маркус сворачивает вправо ещё до того, как белый круг света из-за прозрачных дверей успеет их коснуться. Холл, убранный белой плиткой, блестящий от жёлтых ламп дневного света, издалека похож на церковный зал, и Коннор не может отделаться от смешной мысли, что Маркус вводит его во грех.       Мысль настолько же дурацкая, насколько приставучая. Куратор из Центра психологической помощи уверена, что в случае Коннора навязчивые мысли могут быть опасны. Вероятно, она знает, о чём говорит — особенно с учетом тех бешеных денег, которые Аманда заплатила за лечение младшего сына. И хотя методы Центра вызывают у Коннора вопросы — пожизненный рецепт на «Прозак» обрадовал бы его куда больше, — но зелёная резинка на запястье, негласная санкция на аутонасилие, лучше, чем ничего.       Привычным уже жестом Коннор прихватывает резинку двумя пальцами, и щелчок больно и сладко жалит кожу.       — Ты что сейчас сделал?       Маркус замирает, не дойдя всего пары шагов до пожарной лестницы.       — Это э-э-э, — под пристальным взглядом становится неуютно. — Терапия?       — Ты ударил себя, Коннор.       — Да. Так я могу отвлечься от всяких мыслей. Вредных.       Того, что происходит дальше, Коннор ожидает меньше всего. Маркус протягивает руку, раскрытой ладонью вверх.       — Давай сюда.       — Я не… — на автомате Коннор заводит руку за спину — и по блеску в глазах Маркуса понимает, что идея не очень.       — Мне забрать силой?       В том, что Маркус преуспеет, сомнений у Коннора нет, равно как нет и хороших альтернатив. Поэтому он стаскивает резинку с запястья и покорно вкладывает её Маркусу в ладонь.       — Ты не собака Павлова. Это тебе не требуется, — с этими словами Маркус отступает на шаг, жестом указывая в сторону пожарной лестницы. — Вперёд.       Крыло, где расположена спальня Маркуса, единственное в кампусе, у которого есть выход к пожарной лестнице напрямую из студенческих комнат. Привилегия, доступная только по спортивной стипендии.       Коннор идёт первым, периодически поднимая голову наверх, туда, где за сеткой лестничного остова проглядывает сизое ночное небо. В воздухе висит ощутимый запах близкого дождя, и Коннор ёжится против воли, когда порыв ветра приподнимает край его футболки, касается ледяными пальцами кожи у пояса джинсов.       К моменту, когда они добираются до нужного этажа, Коннор уже сгибается пополам: лёгкие горят от напряжения, отзываясь жгучей болью на каждый вздох, вынуждая упереться ладонями в бёдра. Ну, по крайней мере, теперь не так холодно.       — Отдышись, — Маркус хлопает Коннора по плечу. Его голос ровный, он совсем не устал и, кажется, прошёл бы ещё столько же — и от того, в насколько прекрасной он форме, Коннору становится не по себе. — Но тебе явно не хватает выносливости. Скажу тренеру, чтобы он обратил на тебя внимание.       Внимание Лютера — последнее в этой жизни, чего бы Коннору хотелось, поэтому он спешно переводит тему:       — Подумай лучше о надписях на футбольном поле. МЭЛОРИ, верно? Есть идеи, кто это?       Ответа нет, и Коннор решается поднять голову. Взгляд Маркуса едва не прожигает дыру между глаз. Толпа мурашек сбегает по шее и вниз, вдоль позвоночника, заставляет Коннора тяжело сглотнуть:       — Что?       — Ты действительно не… знаешь, так ведь?       Секундная заминка, но Коннор успевает её уловить. Словно Маркус хочет сказать что-то другое. Что?       Коннор, наконец, чувствует в себе силы разогнуться.       — Понятия не имею. А должен?       Вопрос, скорее, риторический, но Коннор замечает, как мечутся зрачки Маркуса, словно пытаясь разглядеть что-то в лице напротив.       — Нет, — наконец говорит он и отводит взгляд. — Не должен.       Маркус упирается плечом в стекло, и дверь поддаётся — откатывается в сторону под едва слышный шелест шарнирных колёс. Коннор заходит в комнату следом, отчётливо понимая, что за этот короткий обмен репликами Маркус успел солгать ему дважды.

***

      В комнате было бы темно, если бы не горящие кислотным неоном кольца вентиляторов в прозрачном системном блоке. Пока Маркус ставит ноутбук Коннора на зарядку, тот осматривается по сторонам. Комната совсем небольшая, хотя и выглядит куда более обжитой, чем педантично убранная спальня Коннора. Двухъярусная кровать у окна. Нижняя постель небрежно укрыта пледом с эмблемой «Нового Иерихона». Верхняя больше похожа на взрывную воронку из подушек и одеял — и, очевидно, принадлежит Даниэлю.       — Где твой сосед?       — Понятия не имею, — отзывается Маркус. Застывший в глазах Коннора вопрос его не впечатляет. — Мы не вмешиваемся в личную жизнь друг друга. — А если с ним что-то случится.       Маркус оборачивается через плечо. Свет от монитора ложится на половину его лица и шею, окрашивая смуглую кожу в фантастически-синий.       — Тебя это почему волнует? Разве Даниэль тебя не доставал?       Коннор нервно сглатывает, поспешно отводит глаза. Так и было: в начале учебного года Даниэль несколько раз зажимал Коннора в углах, а Коннор, еще не пришедший в себя толком после курса седативных, немного мог ему противопоставить. Наезды становились агрессивнее с каждым разом, и Коннор боялся даже думать, чем бы кончилась их последняя стычка в туалете, если бы не Джош и Саймон. С того момента Даниэль больше не лез, и меньше всего Коннору хотелось разбираться в причинах такой удачи, хотя при мысли, что Маркус мог вправить Даниэлю мозги, внутри всё сжималось от смеси щемящей благодарности и жгучего стыда.       И вот теперь выходило, что стыдился он не напрасно. Всё это время Маркус был в курсе — в курсе не только отвратительного поведения Даниэля, но и того, каким слабым Коннор на самом деле был.       — В любом случае, я ведь ему не нянька, — Коннор не замечает, когда Маркус вдруг оказывается рядом. В темноте его глаза мерцают почти пугающе, и Коннор против воли задерживает дыхание, когда чужая ладонь, тяжелая и горячая, мягко сжимает его плечо. — Слушай, он постоянно ночует где попало и вряд ли сегодня вернется. Садись за ноут, делай, что хотел. И не переживай.       Коннор очень хочет огрызнуться, сказать, что вовсе не переживает — но слова застревают поперёк горла. Жалость к себе накрывает с головой, но на запястье даже нет чёртовой резинки.       Нужно взять себя в руки. На это ведь он способен? Коннор садится на стул и, ухватившись за край столешницы, подкатывается ближе. Мерное свечение от монитора, такое искусственное и ровное, всегда помогало собраться — не подводит и в этот раз. Коннор щёлкает суставами правой руки, опускает пальцы на клавиатуру.       — Я в душ, — бросает Маркус из-за спины, но Коннор едва обращает внимание на тихий хлопок входной двери, слишком увлеченный тем, что происходит на экране. Сколько раз за год учебы в Ферндейле Коннор взламывал серверы колледжа? Он и сам уже не помнил. Зато помнил пьянящее чувство свободы и вседозволенности, когда обманул защитные алгоритмы впервые. Это стало своего рода наркотиком, хотя Коннор старался не слишком злоупотреблять: пару раз он исправлял неправильные ответы в тестах Норт, но чаще вламывался от скуки и любопытства. Но что ему действительно не давало покоя, так это Камски. Коннор сильно сомневался, что его первые — и, если быть честным, не слишком изящные — попытки взлома остались незамеченными, и всё же. Всё же лазейки в безопасности оставались на своих местах.       В этот раз Коннор решает использовать брутфорс: подбор пароля, примитивный, как железная бита, и такой же действенный. Используя учётную запись с элевированными правами, Коннор подключается к серверному компьютеру удаленно и запускает собственноручно написанный скрипт перебора. Теперь остаётся только ждать, и Коннор устало откидывается на спинку стула, сцепляет пальцы в замок на затылке, чувствуя, как хрустят затёкшие спина и шея. Блуждающий взгляд проходится по рабочему месту Маркуса: пробковая доска за монитором увешана распечатками расписания, фотографиями Норт, Джоша и Саймона, цветными стикерами и значком в форме герба Гриффиндора. В отличие от девственно-чистого стола в спальне Коннора, стол Маркуса завален рукописными конспектами, карандашными набросками и книгами, большая часть из которых совсем не походит на учебники. От скуки (вовсе не от жгучего любопытства, нет) Коннор тянется к той, что ближе — и немало удивляется, когда понимает, что держит в руках старое издание «Доктора Джекила». История о двух сторонах одной медали, о добре и его тени всегда Коннора завораживала и, не отдавая себе отчёта, Коннор раскрывает книгу. Вдыхает запах старой бумаги, пролистывает иссушенные временем жёлтые страницы, пока что-то, спрятанное между ними, не падает к его ногам. Коннор наклоняется, поднимает с пола сложенный вчетверо плотный лист бумаги.       Это очень — очень — похоже на чью-то тайну. Коннор сглатывает ставшую вдруг вязкой слюну. Кончики пальцев мучительно покалывает от желания подсмотреть в эту замочную скважину — никогда ещё Коннору не хотелось так сильно приподнять завесу чужих секретов. (Возможно, причина в том, что сейчас дело касается Маркуса?)       В этот раз он почему-то уверен, что имеет право знать.       И узнал бы, если бы не ломаный прямоугольник света, опрокинутый в комнату из-за распахнувшейся настежь входной двери.       — Как дела?       — Почти готово, — мысленно Коннор поздравляет себя с тем, как уверенно звучит его голос. Каким-то чудом он успевает спрятать Шелли под грудой конспектов.       Обнаруженный между страниц листок незаметно отправляется в карман джинсов — и если бы не колотящееся в горле сердце, Коннор бы решил, что находка ему привиделась.       — Ещё пару секунд, и…       Скрипт отрабатывает идеально: Коннор получает доступ к нужному каталогу, и ровная сетка видеофайлов с записями камер наблюдения по всей территории Ферндейла послушно выстраивается на экране его ноутбука.       — Это ведь запрещено.       — Да, Гермиона, — ухмыляется Коннор. Впрочем, недолго: Маркус подходит сзади вплотную, заглядывая через плечо. Запах шампуня и проточной воды ударяет в нос, и по особенному ощущению горячей распаренной кожи рядом, Коннор понимает, что на Маркусе нет одежды. Коннор прочищает горло и невероятным усилием заставляет себя говорить: — Запрещено под угрозой исключения.       — Но?       — Но пусть сначала поймают.       — А ты самоуверенный засранец.       Маркус улыбается, когда говорит это. Коннор знает точно, слышит улыбку в тихом голосе — и не может не улыбнуться в ответ, но нечто на экране отвлекает его внимание.       — С записями что-то не так, — шепчет он, придвигается ближе, словно от этого последовательности нулей и единиц в файлах волшебным образом изменится.       — То есть?       — Здесь не хватает фрагментов. Посмотри сюда, — Коннор запускает видео, на котором футбольное поле ещё в полном порядке. Картинка медленно темнеет — кампус оборачивается в густые сумерки, как в одеяло. Поле постепенно затягивает туманом, пока в кадре не появляется человек. Маркус Манфред.       — Что за чёрт, — шепчет он, и Коннор щёлкает языком:       — Хотел бы я знать, — Коннор открывает свойства двух последних записей. — Временные метки без пробелов. Сейчас всё выглядит так, что на поле был только ты.       Маркус усаживается на край стола — на нём действительно нет ничего, кроме спортивных штанов, но Коннор благодарен и за это, — упирается ногой в сиденье рядом с бедром Коннора, толкает, разворачивая к себе.       — Что это значит?       — Ну, — от волнения (чужое колено касается его плеча, а сам Маркус наклонился слишком близко) Коннор тянется к переносице, но вовремя вспоминает, что очки, безнадёжно сломанные, валяются где-то на полу его такой далёкой сейчас комнаты. —Есть несколько вариантов. Первый: программный сбой, из-за которого камеры ничего не записали. Второй: кто-то хочет тебя подставить. И если последний вариант верный, то этот кто-то умеет взламывать цифровые замки не хуже меня.       Маркус вдруг усмехается.       — И ни одного варианта, в котором Маркус Манфред намеренно испортил поле, чтобы свалить все на Коннора Стерна?       — Вероятность такого сценария три с половиной процента, — с серьёзным лицом чеканит Коннор, а затем расплывается в улыбке и, подмигнув, кивает на гриффиндорский значок на стене. — Идиотская попытка придушить меня в состоянии аффекта больше в твоем духе, чем подлый продуманный план.       Шутка откровенно дурацкая, но приводит Маркуса в восторг. Он смеётся, запрокинув голову назад, и Коннор, отчего-то довольный собой, снова возвращается к экрану.       — Попробуем с этим разобраться, но пока я сотру все записи — и подчищу после себя. Завтра утром для администрации колледжа всё будет выглядеть как вариант номер один.       — Программный сбой.       — Точно, — Коннор кивает, начисто стирая все файлы из памяти сервера. — Готово.       — Спасибо.       — Не за что, Маркус, — Коннор коротко улыбается, но Маркус, хоть и возвращает улыбку, вдруг отводит взгляд:       — Слушай, — начинает он, слишком уж пристально разглядывая собственные ладони. — Думаю, ты… Ты можешь остаться здесь на ночь. Так будет лучше. Лучше, чем если тебя поймают в коридоре после отбоя.       И, заметив сомнение в глаза Коннора, торопливо добавляет:       — Даниэль не придёт. А если придёт, ничего не случится, обещаю. И… Ты можешь лечь на моей кровати.       — Ладно.       Ответ вырывается быстрее, чем Коннор успевает его обдумать. Он почти зажимает рот ладонью, но вовремя сдерживается.       — Отлично. Тогда отбой, — Маркус слезает со стола и прежде, чем Коннор успевает что-то сказать, забирается на верхний ярус.       — Я бы хотел выйти на воздух, если ты не против.       — Без проблем, — отзывается Маркус, и его голос звучит глухо из-за вороха одеял. Коннор выскальзывает на пожарную лестницу и, прикрыв за собой дверь, прижимается к ней спиной. Вдыхает влажный от близкого дождя воздух. Произошедшее за последние пару часов кажется ирреальным, слишком острым, совсем как мелькающие на горизонте изломанные вспышки молний.       Коннор прислоняется к хлипким перилам, надеясь рассмотреть рисунок, который нашёл в книжке Шелли — и, ради, блядь, всего святого, перестать думать о накаченном торсе, сладком, как патока, голосе и о том, что в целом мире нет ничего прекрасней грёбаной гетерохромии, — но что-то в проржавевшем мусорном баке рядом заставляет его отвлечься. Осторожно, Коннор опускает внутрь руку: под пальцами тепло и мягко, и Коннор подцепляет гладкую ткань, тянет на себя, пока не вытаскивает неясно-тёмного цвета толстовку.       — Какого… — Коннор подносит находку к лицу и морщится от резкого запаха креозота. Только сейчас он замечает, что толстовка мажет, и его собственные ладони теперь выпачканы синей краской.       Это может быть невероятным совпадением. Разумеется, может — и Коннор обещает себе разобраться во всём завтра.       Вернувшись в комнату, Коннор несмело шепчет чужое имя, но Маркус не отзывается. Он лежит на спине, дышит ровно и глубоко, и Коннор, посмотрев (совсем недолго) на красивый профиль, не решается его будить. Найденную в баке толстовку он небрежно сминает в комок и прячет под кровать.       Как только голова касается подушки, глаза словно наливаются свинцом. Коннор не сопротивляется и быстро проваливается в глубокий сон, успев вдохнуть запах чужого тела от смятых простыней.

***

      — Хочешь шампанского?       Чего Маркус действительно хочет, так это сесть за руль отцовского «Тахо», припаркованного в паре кварталов от дома Камски, и уехать отсюда как можно дальше.       Или хотя бы ослабить чёртов галстук.       — Давай.       Забирая бокал из рук сестры, он ненароком касается ее пальцев. Кожа Норт холодная, как ее имя.       По прикидкам Маркуса, благотворительный вечер должен был закончиться пару часов назад. Но то, как мужчины неторопливо избавлялись от пиджаков и подворачивали рукава рубашек, посматривая на стойку с дюжиной бильярдных киев, скорого окончания не сулило. В итоге Маркусу не остаётся ничего, кроме как сыграть с Норт в их любимую с детства игру.       — Дочь или любовница?       Маркус прослеживает взгляд Норт до противоположной стены тускло освещенного зала, пока не утыкается в знакомую фигуру. Прокурор Перкинс рассказывает о чём-то незнакомой девушке, наклоняясь к её уху. На вид она едва ли старше Норт, одета в серебристое коктейльное платье на тонких бретельках, от которого льдисто-голубой цвет её глаз кажется ещё ярче.       — Думаю, она…       — Она не с ним.       Тихий вкрадчивый голос раздаётся над самым ухом, и Маркус едва не проливает шампанское на свой кремовый пиджак от Маноло Бланик. Не то чтобы он очень уж им дорожил, но Норт, потратившая три часа на штудирование каталогов, была бы в ярости.       — Это Хлоя. Племянница Элайджи.       — А это Коннор, — тянет Норт, оглядывая подошедшего с ног до головы. — Сынок Аманды Стерн.       Не знай Маркус сестру лучше, чем себя самого, решил бы, что она грубит. Но если что и волновало её в этом мире, то точно не сомнительные знакомства, могущие бросить тень на репутацию их отца. Поэтому Маркус не слишком удивляется, когда в следующую же секунду Норт предлагает Коннору бокал шампанского — символическое приглашение присоединиться к тесному кружку подростков, заскучавших на этом празднике политической жизни.       — Эй! — Норт больно пинает Маркуса локтем под ребро. — Только не начинай.       — Не начинать что?       — Загоняться, — Норт делает страшные глаза. — С нами заговорил кровный враг нашей семьи. О господи. Теперь мы все будем гореть в аду.       Норт знает Маркуса очень хорошо. Даже слишком: иногда Маркусу кажется, что она способна читать его мысли. В этот раз по едва изменившейся атмосфере Норт легко считывает напряжение Маркуса, но ошибается в причине. Вот только Коннору это вовсе не так очевидно:       — Приношу свои извинения. Не буду вам мешать.       Коннор вежливо подаётся плечами вперёд. Смешно, но в этот момент он больше всего напоминает рыцаря из средневековых куртуазных романов. Чертов Лорас Тирелл. Пока Маркус размышляет, насколько далеко простирается сходство между этими двумя, Коннор разворачивается, чтобы уйти, но Маркус успевает поймать его за локоть.       — Нет! Постой, я… Останься.       Уголки губ Коннора дергаются, едва заметно ползут вверх. Маркус пропускает пару вдохов. Делает глоток шампанского, искренне надеясь, что дело в нём и страшной духоте от жарко натопленного камина.       Коннор остаётся — и в будущем именно на этом воспоминании Маркус поставит зарубку «момент, когда всё пошло наперекосяк».

***

      Маркус не знает, что сильнее сбивает его с толку. То, что он проводит целый вечер, беззастенчиво пялясь на младшего сына Аманды Стерн — на секунду, главного политического оппонента его отца на ближайших выборах мэра — в надежде, что тот с ним заговорит? Или то, что Коннор Стерн в итоге каким-то чудесным образом улавливает этот немой сигнал и — в самом, чёрт возьми, деле — с ним заговаривает?       Ладно, подошёл он не совсем к Маркусу. К Маркусу и Норт, и, как знать, быть может между сестрой и братом выбор Коннора пал на первую. В конце концов, Норт выглядит совершенно блестяще в лаковых туфлях, выгодно подчеркивающих накачанные икры, и кремовом, под цвет костюма брата, платье от тех же Маноло Бланик. Впрочем, к радости Маркуса, эта теория очень скоро рассыпается в блестящую пыль, не выдерживая столкновения с реальностью. Остаток вечера Коннор не отводит от лица Маркуса горящих глаз, смеётся над каждой его шуткой и — совершенно невзначай — старается коснуться рукой руки Маркуса, когда передаёт ему очередной бокал сухого шампанского.       В какой-то момент — Маркус благополучно его пропускает, — Норт деликатно оставляет их наедине. Возможности они не упускают — и уже через пару минут незаметно выскальзывают из дома Камски через заднюю дверь в кухне.       В ту же секунду, как за их спинами захлопывается дверь, музыка и болтовня высокопоставленных гостей стихают. Маркус и Коннор остаются вдвоем, совсем-совсем на этот раз. Морозный зимний воздух моментально прихватывает кожу — тонкая ткань пиджака не справляется, но ей и не нужно. Алкоголя в крови достаточно, чтобы не чувствовать холода. Или дело вовсе не в алкоголе?       Коннор, смеясь, берёт Маркуса за рукав, тянет за собой, вынуждая спуститься вниз по ступенькам, углубиться в укрытый снегом сад.       — Тебе говорили, что твои глаза просто фан-тас-ти-чес-ки-е, — тянет Коннор. Он приваливается спиной к стволу старого клёна, который полыхает огенно-рыжим каждую осень, и, ухватив Маркуса за лацканы пиджака, заставляет придвинуться ближе. Маркус выдыхает резко, и облачко белого пара, бережно согретое в его лёгких, тает на чужих приоткрытых губах.       — Ты пьян, — говорит Маркус.       — Тебя это беспокоит?       — Немного, — следует уклончивый ответ. Коннор выжидающе приподнимает бровь, и Маркус, вдохнув, сдаётся. — Мне кажется, есть… Некоторое напряжение между нами. И… Ничего из того, что мне хотелось бы сделать, не вяжется с алкоголем. Понимаешь?       Слова даются с трудом. Чем больше Маркус говорит, тем серьёзнее становится лицо напротив. И это заставляет его нервничать сильнее.       — Мама говорит, что алкоголь — отличное средство, чтобы вывести на чистую воду. Потому что заставляет людей делать то, чего они всегда хотели.       — Эликсир смелости?       — Типа того, — Коннор поднимает ладонь, осторожно касается костяшками пальцев щеки Маркуса, вызывая жгучий прилив тепла. Маркуса ведёт. Так сильно, что он подаётся вперёд, всё ещё неуверенный, что верно растолковывает сигналы.       Из них двоих Коннор оказывается смелее. Он преодолевает последние — самые сложные — дюймы. Тепло его дыхания на губах сменяется мягким и плотным, и Маркус не может сдержать стон.       Мир вокруг замирает: Маркус разом становится слеп и глух ко всему, что до этого составляло окружающую реальность. Ко всему, кроме лучшего поцелуя в его жизни.       До дня, когда взрыв автобуса изменит всё, заставляя душу Маркуса буквально выворачиваться наизнанку, остаётся всего пара месяцев.