III. Капля в море.
22 мая 2022 г., 02:02
А Вы смиряли строгую гордыню, Пытаясь одолеть свои пути? А Вы любили так, что даже имя Вам больно было вслух произнести?
***
Дверь открывается с протяжным скрипом, и прихожая наполняется хлюпаньем двух пар обуви. — Я дома, — громко произносит Кокоми, кинув свой рюкзак куда-то в сторону. Аято даже не думал, что девушка может говорить так громко. Был уверен, что Кокоми или никогда не повышает голос, или… Даже не знал, что может быть или. Он закрывает за собой дверь и мельком смотрит на улицу — дождь настолько сильный, что даже не видно соседнего дома. Девушка снимает школьные туфли, носки и уже босиком направляется к лестнице на второй этаж. — С возвращением, — её мама появляется в дверном проёме, выходя из кухни. Это была высокая, очень статная женщина, удивительно красивая, с такой же мягкой улыбкой. В груди неприятно кольнуло. Он знал, что мать Кокоми — врач, но ему всегда почему-то казалось, что она терапевт. Аято хотел бы, чтобы это было так, чтобы их встреча была впервые именно здесь. Не в больнице, когда маленькая Аяка горько плакала, отчаянно цеплялась за его руку — только бы ноги не перестали держать его самого. Не в тот момент, когда они все вместе ждали результатов операции несколько часов. Не в тот момент, когда ему самому больно было и плохо, но никто — совершенно никто — не мог помочь; чтобы это не она вышла из операционной, стягивая с изящных пальцев окровавленные перчатки, чтобы не она опускала маску с лица, чтобы не с её губ сорвалось такое болезненное «мне жаль», после которого каждое слово слышалось словно через вату. Аяка захлёбывалась в слезах, отец сидел недвижно, только Аято казалось, что всё это неправильно. Он, кажется, возненавидел эту женщину в ту самую секунду бессильно и бессмысленно — с осознанием, что вины хирурга в произошедшем нет, но так точно было проще. Она была, как оступившийся герой сериала, которого было так легко ненавидеть. И сейчас она была здесь. Хотелось развернуться и уйти, потому что эта обида всё ещё где-то там, под рёбрами, зудит и свербит, но не может. Он сильнее всего этого. — О, у нас гости? Камисато Аято, — очевидно было, что и она узнала этого юношу. И то, сколько эмоций в одну секунду пронеслось в его взгляде. Юкио это видела. И, кажется, её тонкие губы даже дрогнули в момент. Её вины не было в произошедшем, только вот доказывать это людям было сложно. Когда человек умирает под твоим скальпелем, родственники этого человека рвут и мечут от злости, которую вызывает боль утраты. И тогда, и сейчас Юкио видела это в глазах Аято. На секунду кажется, что стоило уйти на работу раньше. — Здравствуйте, госпожа Сангономия. Простите за внезапное вторжение, — он убрал с лица пряди мокрых волос, а лицо снова приняло выражение дружелюбного (хоть это и не было искренним). В воздухе повисла неловкость. Кокоми очень смущённо стянула с головы мокрый пиджак и посмотрела на мать. Она не заметила ничего — может от своей досады, может просто от усталости и холода. Только прижимала чужой пиджак к груди и стояла на первой ступеньке, при этом оставаясь больше похожей на котёнка, которого застукали за какими-то проказами. Взгляд лилово-голубых глаз снова скользнул по высокой фигуре Аято. — Ты на работу? — Да, милая, у меня смена. В такую непогоду будет много аварий, так что я им нужна, — Юкио грустно улыбнулась. Даже хорошо, что сейчас её не будет дома. — Сама ведь можешь оказаться в их числе, — девушка поджимает губы и подходит к матери, как будто сейчас их только двое. — Я обещаю быть предельно осторожной и внимательной. — Как и всегда? — Да. А теперь переставай болтать и ступай в ванную, иначе и сама заболеешь, и твой друг, — женщина мягко целует дочь в лоб. — Иди к себе, я позабочусь о нём. И Кокоми послушно пошлёпала босыми ногами по лестнице, мельком взглянув на Аято. — Я в надёжных руках? — Юноша усмехается, глядя вслед девушке. Ему не хотелось, чтобы Кокоми сейчас уходила, оставив Аято здесь — со своей матерью. — Она лучший хирург во всей Инадзуме! — Успела ответить Кокоми прежде, чем скрылась за дверью своей комнаты. Тяжёлая, длинная пауза. Юкио знала, что, будь погода ясной и солнечной, он бы точно спешно ушёл (если не сбежал). Но Аято связан с её дочерью каким-то обязательством, поэтому стоит делать вид, что всё хорошо. Кокоми говорила о нём. Рассказывала, насколько этот юноша талантливый, эрудированный и хороший, что точно не хотелось портить их отношения. Рассказывая об Аято, Кокоми действительно выглядела очень счастливой — не шла, а летела в магазин за платьем для выпускного. Женщина давно не видела такого восторга в глазах дочери. И это толкало Юкио на мысль о том, что их чувства всё-таки окажутся взаимны. — Идём. Ванная для гостей на первом этаже. Я дам тебе чистый халат, чтобы твоя одежда успела высохнуть, — женщина прошла вглубь дома через гостиную, а Аято последовал примеру Кокоми и шёл за хозяйкой босиком. — Здесь есть всё необходимое. Полотенца и всё, что только может тебе понадобится. — Спасибо, госпожа Сангономия, — Аято натянуто улыбнулся, проходя в ванную комнату. Она была очень светлой и просторной, на стенах была плитка с узором в виде рыб. Примерно так её себе Аято и представлял. — За гостеприимство. Юкио качнула головой и достала из шкафчика чистое мягкое полотенце, а после повесила на крючок двери обещанный халат. — Чувствуй себя, как дома. Кокоми о тебе позаботится, если что-то случится. И, — она чуть замялась, глядя на юношу. Женщине было почти невыносимо от его взгляда. Иллюзорное дружелюбие било больнее, чем абсолютная ненависть во взгляде, — я соболезную утрате твоей семьи. Я хорошо знала твою мать. И мне очень жаль, что я не смогла ничего для неё сделать. — Берегите себя, госпожа Сангономия, — Аято грустно улыбнулся. Дверь за ней закрылась. И ему казалось, что стало легче от слов Юкио. Как будто он мог наконец-то отпустить то, что так долго тяготило. Аято опускается на край ванной и закрывает лицо ладонями.***
— Да, он сейчас в ванной, — Кокоми ходила по кухне, заваривая свежий чай. Она уже приняла душ, переоделась в сухую домашнюю одежду, поставила обувь сохнуть, а теперь оставалось только тревожиться о том, что Аято находится в её доме, а Кокоми всё ещё не знает, что ему сказать, и говорить по телефону с Сарой. Это всё было странно — её сильное расстройство днём из-за выходки Яэ, абсолютное бессилие и слёзы, а после Аято, который также внезапно появился. Словно знал, что Кокоми будет там. И, наверное, не будь этого дождя, она бы оставила Камисато там, за дверью. Потому что было невероятно сложно говорить о том, что её действительно волнует. Если сказать, что она считает, что Аято только играет с ней, то он признается? Вряд ли. Если сказать, что сегодня Яэ прижала её к стенке, что-то изменится? Вряд ли. Потому что Кокоми всегда было страшно, если дело касалось взаимоотношений между людьми. Ей было проще страдать молча, а не говорить о своих тревогах, чтобы не выглядеть глупой. — А что Аратаки? — Без особого энтузиазма спрашивает Кокоми, ощущая, что пауза стала слишком долгой. Сара начнёт спрашивать. — В гостиной? А что твои родители? Ещё и жука притащил? В банке, надеюсь? И когда Аято появляется в дверном проёме, Кокоми теряется на две долгие секунды. — Мне пора, — говорит она в трубку и, не глядя, сбрасывает звонок. Кокоми смотрит на него, на его стройную фигуру в этом халате, который мать купила специально для редких гостей. — Чаю? — Да, пожалуйста, — Аято облизывает пересохшие губы и зачёсывает назад влажные волосы. Проходит дальше, опускаясь на один из стульев за столом. Снова в воздухе повисает молчание. Ей неловко. — Ты очень красивая. Звон разбитого стекла. Кокоми несколько секунд смотрит на Аято прежде, чем наклониться и начать собирать осколки. — Прости, — её голос вновь звучит тихо, а сама девушка до невероятного смущена тем, что сейчас сказал Аято. До того, что от неожиданности даже выронила чашку из рук. И не заметила, как он подошёл, перехватив её ладони. — Кокоми, что происходит? — Он смотрит на её покрасневшее лицо, в глаза, которые снова наполняются слезами. Но она молчит, забирает свои руки, чтобы продолжить собирать осколки, выкинуть их в мусорку и только потом заметить, что порезалась. Аято не сводит с неё глаз, всё также ждёт ответа. Терпеливо, пока не замечает кровь. Вновь перехватывает ладошку, хватает за запястье. — Ты не ответила. — Мне больно. — Прости. Шаг назад. Он отворачивает голову, шумно выдохнув. Слишком сильный напор выдаёт человека неуравновешенного, нерационального, склонного к чрезмерным эмоциям и агрессии, а Аято не считает себя таким. Он таким и не является. А её тяжёлое молчание заставляло срываться. Кокоми для него в принципе была другой — вызывала слишком много эмоций, её светлый образ не выходил из головы. Как бы это не было странно, она не была многим лучше других — умная, но не умнее всех, красивая, но не красивее всех, замечательная, но каждый раз, на каждый эпитет, каждое слово Аято мог найти целую кучу «но», которые делали Кокоми такой особенной, какая она и есть в его глазах — той девушкой, в которую он влюбился не потому что ему было скучно или одиноко. Аято впервые за всё время осознал, что хочет сделать этого человека частью своей жизни. И это выбивало из колеи, заставляло жадно хватать ртом воздух, просыпаться и засыпать с ней. С ней не в своей постели, а с ней в своей голове. Наверное, его огромная потеря была более болезненной, если бы Кокоми не было где-то рядом. Если бы она не сидела за соседней партой, а то, как она поправляла волосы или грызла карандаш, мирило Аято с самим собой. Так, что он мог помочь Аяке, которой было в разы хуже. Сестра просыпалась с кошмарами, с криками, плакала так горько, что порой Аято, успокоив её, сам уходил плакать. Там, где никто не видит. А сейчас ему так сильно хотелось сказать Кокоми, что в глубине души он гораздо трусливей, чем она считать могла. Собственными мыслями хотелось поделиться с ней так давно, но Аято всегда оправдывался ложью о секретах, что Кокоми знать не дано. Зачем? Зачем? Зачем? Не уйдёт отныне печаль, хотя ему точно не жаль, раз это будет значить, что остаться они могут вдвоём. Ведь нельзя никак иначе! А Кокоми делает всё быстро — клеит пластырь, достаёт ещё одну чашку, наливает обещанный чай и ставит на стол. И старается не думать, пока снова не встречается с ним взглядами. — Аято. Ему кажутся каплей в море все чудеса вокруг. Пока ещё слышит, как называет имя вдруг. — Ты тоже очень красивый. Улыбается. Смущённо, но уже не настолько, чтобы плакать. Её искренняя улыбка обескураживала, обезоруживала. Аято буквально забывал как дышать, потому что её улыбка сияла ярче тысячи звёзд на ночном небе. Ощущение было, словно он терял разум, забывал и отца, и архонта, и мать. Сначала Аято хотелось не любить Кокоми, но один звук её лёгких шагов уже его обессиливал, как пьяницу запах вина. И такой — великолепном во всём своём естестве — Аято был готов поклоняться, чтобы в мерцании пенистых струй с мягких губ её с болью сорвать поцелуй. — Итто всё ещё у Сары? — Да, — она садится на стул, но не напротив Аято, а по его левую руку. Ближе. — Спит у неё в гостиной. Подарил ей жука, а ещё орал серенады. — Ты считаешь это вульгарным? — Он отпивает из чашки и смотрит на девушку. — Подобное проявление чувств — во всеуслышание. — Полагаю, что хорошо для меня, может не быть таким же для другого человека, поэтому да, это вульгарно и непозволительно для меня, и нет, это приемлемо для Аратаки, — Кокоми тоже отпивает из своей чашки и двумя пальцами подцепляет из вазочки на столе мармеладную конфету. — Хотя, полагаю, Саре это нравится, раз она не вышвырнула его с его магнитофоном из своего дома. — Как всегда рационально, — Аято улыбается, подпирая голову ладонью. — Я тоже считаю, что подобное открытое проявление чувств неподобающим для себя. Многие пары — показушники, которые играют в любовь на публику, а я такое не признаю. Она усмехается и качает головой. — Я сказал что-то не то? — Нет, просто это забавно. Но ведь Итто не относится к ним? — А мы всё ещё о нём говорим? Мне казалось, что тема сменилась. Его намёки были похожи на рояль в кустах. И Кокоми это понимала. Но теперь только упрямо молчала. — Я знаю, что сделала Яэ. — Сара сказала? — Кокоми поднимается с места и обходит стул, разместив ладони на спинке. — Нет, не Сара. Не важно, откуда я знаю, важно только то, что каждое её слово — ложь, — Аято остаётся на месте. Не поддаётся её эмоциям. Пока не поддаётся. — Скажи что-нибудь, Кокоми. — Я не знаю, что можно сказать в такой ситуации, потому что я чувствую себя полной дурой, потому что поверила тебе, а потом на меня напала Яэ, оскорбила и унизила. Мне было больно и плохо, — она сжимает спинку стула тонкими пальцами, не смотрит в его глаза. Только бы не расплакаться. — Мне до сих пор больно и плохо! — Почему ты веришь ей, а не мне? Аято протягивает руку и накрывает её ладонь. Девушка вся затряслась. Он поднялся с места и обнял Кокоми, проводя по её волосам ладонью. Тонкие пальцы вцепились в ткань халата. — Почему я? — Потому что ты самая лучшая, — он отстраняет от себя Кокоми, чтобы посмотреть на её лицо, в её лилово-голубые глаза, которые всегда лучезарно искрились, но теперь в них был лишь страх, боль. Аято вытирает слёзы с её щёк и, наклонившись, целомудренно целует Кокоми в лоб. А она почти бессильно цеплялась за рукава халата, а после теснее прижалась. И молчала, но уже не тяжело и бессильно. — Ты останешься со мной, пока не закончится дождь? — Кокоми поднимает голову, чтобы посмотреть на его лицо. — Я останусь настолько, насколько ты захочешь, — Аято облизывает пересохшие губы. — Или пока твоя мама меня не выгонит.
