Мне бы дышать

      Тома сидел на крыльце у входа в главное здание заброшенного храма и смотрел на заходящее солнце. Вокруг сотнями огоньков летали светлячки, что оставались единственным источником света в этом Архонтами забытом месте. Томе казалось, что за ним постоянно кто-то смотрит то из кустов, то из листвы редких деревьев. От этого становилось жутко. Но сколько Тома не пытался вглядеться в тьму, незримые существа тут же растворялись в ней и исчезали. Пару раз ему удавалось уловить движение, поймать взглядом тени существ, но они сразу же прятались.       — А я что могу сделать?! – раздался громкий крик Касуми из-за стены. – Не тебе и не мне решать, приходить ему сюда или нет.       — Он человек, Касуми, - второй голос был не менее громким, но каким-то скрипучим. – От них одни неприятности.       — Вот как будут неприятности, тогда и будешь беспокоиться об этом. А пока позволь мне самой разобраться. Хоть раз.       — Смотри, чтобы не было поздно.       Хлопнула дверь, и Тома обернулся. За его спиной стоял низенький маленький старичок с большой, вытянутой головой. Его лицо было испещрено морщинами, но глаза по-молодому блестели. Зло блестели. В сторону Томы.       — С дороги, человек! Если ты хоть пальцем тронешь Касуми, ты познаешь на себе всю жестокость ёкаев.       Тома лишь склонился перед стариком в вежливом поклоне и пропустил его. Несмотря на внешнюю скрюченность и немощность, от старика исходила такая сильная аура, что Тома понял: переступать дорогу этому ёкаю опасно. За спиной старика, в дверях, мелькала Касуми и устало смотрела то на Тому, то на деда.       Она с поджатыми губами провожала спину старика глазами, а когда тот растворился во тьме, тихо, с легким раздражением в голосе заговорила.       — Ну, чего застыл? Проходи в дом, раз пришел, - и снова скрылась в здании.       Томе не оставалось ничего, как последовать за ней. В ее доме как всегда пахло травами вперемешку с сыростью старого дерева. Тома все еще чувствовал себя неуютно, чуть поежился, но потом решил для себя, что нужно что-то с этим делать. Например, начать налаживать отношения с помощью в ремонте этой развалюхи. Уж очень у него чесались руки превратить эту хибару в достойное жилье для достойной женщины.       Касуми разливала чай по пиалам. Ее руки слегка тряслись, и Томе показалось, что вот-вот и чай окажется на его штанах, пока Касуми передавала ему кружку. Он аккуратно принял из ее рук пиалу, касаясь ее пальцев, и Касуми вздрогнула.       — Прошу, не надо, - выдохнула она, устало присаживаясь на колени за стол.       — Тебе не нужна помощь?       — Мне просто нужно отдохнуть. Дедушка иногда бывает невыносимо строг. И назойлив. Он… он заботится об мне. Хоть и по-своему. И переживает, чтобы я не повторяла ошибок мамы.       Касуми сделала глоток чая и поставила пиалу на стол. Она долго смотрела на блики свечей на поверхности жидкости, не зная, продолжать ли ей. Тома молчал, позволяя Касуми самой для себя решить, готова ли она поделиться с ним личным. Ему хотелось взять ее за руку, успокоить, но он не решался, боясь, что может ее испугать. Надавить. Быть слишком резким. Касуми вздохнула.       — Она влюбилась в человека, - продолжила она и подняла глаза на Тому, словно изучая. — А он был не из лучших людей. Разбойником, что прятался в лесу. И просто воспользовался ее доверием и влюбленностью. И вскоре исчез. Она не винила его, считала, что это она сделала что-то не так. По крайней мере так говорил дедушка. Оставила маленькую меня на него, а сама пошла искать отца. И так больше никогда не вернулась. Ёкаи с дальних земель рассказали, что нашли ее мертвой.       Касуми сжала руку в кулак.       — Я не помню ее. Я была слишком маленькой. И, если честно, мне кажется сейчас не слишком мудрым решением оставлять ёкая, которые и так рождаются с трудом, помирать в лесу. А самой умчаться в неизвестность. И дедушка боится, что я поступлю также.       — Бросишь на него ребёнка? – Тома нахмурился, а Касуми кинула на него гневный взгляд.       — О Архонты, ты серьёзно?       — Извини, это была неудачная шутка, - Тома отвел глаза и тяжело вздохнул. – Сложно представить, что ёкай влюбится в человека.       — Так уж сложно? – Касуми усмехнулась и заправила выбившуюся прядь за ухо, мимолетно коснувшись пальцами бледных губ. Тома, все это время следивший за ней, нервно сглотнул. – У моей матери же как-то вышло. Но, на самом деле, это у мужчин-ёкаев чаще появляется непреодолимая тяга к людским женщинам. Они, эм, - она покраснела, - более плодовиты.       — А женщины?       — А какая нам разница? Что ёкаи, что люди. Хорошо, если у нас появятся дети хотя бы раз за нашу длинную жизнь. Наверное, еще и поэтому я не понимаю свою мать.       Тома грустно улыбнулся, стараясь поддержать Касуми. Она не выглядела опечаленной или пустившейся в свои воспоминания, но от одного взгляда на нее у Томы почему-то сжималось сердце. Казалось, что ей не хватает свободы. Словно ей трудно дышать. Словно один глубокий вдох порвет ее грудь изнутри. Он кинул взгляд на бирюзовый камень, пытаясь понять, от чего же она стремится освободиться.       Касуми прикрыла глаза и задумчиво прикусила губу — Тому снова бросило в жар. Он не был мальчишкой, но все равно любое действие вызывало в нем дрожь. Он хаотично блуждал взглядом от ее длинных ресниц к пухлым бледным губам, к выступающим ключицам с ямочками над ними и к ложбинке между грудей, слегка выглядывающей из выреза кимоно. На последней Тома невольно задержал взгляд, чувствуя, как его щеки начали пылать. А потом поднял глаза.       Большие ореховые глаза гневно уставились на него, а вот лицо Касуми стало пунцовым.       — Ты… ты… Ты что себе позволяешь, извращенец? — взвизгнула она и остановила замах пощечины где-то в сантиметре от лица Томы. А потом быстренько запахнула кимоно посильнее, стараясь, кажется, укрыться в нем с головой. И тихо пробурчала. — Вот так ты отвечаешь на гостеприимство?       Тома резко вскочил с пола и поклонился, извиняясь.       — Я не хотел. Правда. Извини. Это не то, что ты подумала.       — Так не хотел или не то, что я подумала? — Касуми вздернула бровь. Она сделала глубокий вдох, и ее лицо начало постепенно принимать привычный молочный оттенок.       — Ты цепляешься к словам, — Тома отвел взгляд. Он не мог понять, как Касуми так быстро справляется с эмоциями: его лицо все еще горело, а жар внутри его тела распалялся еще больше. Как же ему хотелось коснуться ее.       — Могу себе позволить. Не я так пристально рассматривала чужую грудь, — она отставила пиалу с чаем и поднялась с места. Медленно подошла к Томе, покачивая бедрами. Казалось, все тело Томы напряглось, а внутренности сжались в тугой комок. Касуми невесомо провела рукой по щеке Томы — он хотел поймать ее ладонь, прижать к себе сильнее, но был слишком очарован. — Я не наивная девочка, Тома. И ты мне тоже очень… очень интересен.       Касуми наклонилась к нему: Тома чувствовал ее горячее дыхание на своих губах. Еще несколько миллиметров. И только он хотел податься вперед, чтобы наконец получить желаемое, как Касуми отстранилась. Она закрыла глаза и снова глубоко вдохнула.       — Это неправильно. Так не должно быть. Особенно после всего, что я тебе рассказала.       Томе хотелось послать все это правильно-неправильно в бездну. Его напряженное тело потряхивало, а мысли крутились только вокруг губ Касуми. Вокруг не случившегося поцелуя. В бездну. В бездну. В бездну. Единственное, о чем он мечтал — это прижать Касуми к стене и больше не отпускать. Но Тома понимал, что если сейчас он сделает это, то Касуми он больше никогда не увидит. Как бы не было сильно его желание. Как бы ни было сильно ее желание.       Она была права. После ее исповеди вряд ли лучшим решением было бы связаться с человеком. По крайней мере сегодня. По крайней мере сейчас.       — Можешь заварить ромашки? – Тома постарался улыбнуться как можно более непринужденно.       — Не думаю, что у меня будет столько ромашки, - Касуми усмехнулась в ответ.

***

      Тома каждый вечер после работы приходил к храму Сайгу. Сначала он принес инструменты. Потом принес обработанных досок. И изо дня в день принялся приводить старый храм в порядок, игнорируя все протесты Касуми и ее попытки влезть помочь. Тома все еще чувствовал вину за случившееся. И за его взгляды, и за нескрываемое желание. И потому пахал, как проклятый, стараясь закончить ремонт как можно скорее. Только после таких работ Касуми приходилось его откармливать и отпаивать, иначе Тома бы превратился в труп еще до окончания работ.       Как он справлялся со всей рутиной в поместье Камисато, а потом еще и занимался ремонтом ее жилища, Касуми не понимала. Она даже не особо понимала, зачем ему это. Ее вполне устраивало покосившееся, полусгнившее здание: так оно не привлекало внимание живших неподалеку людей. Если Тома приведет храм в нормальный вид, возможно, в деревне Конда начнут задавать вопросы. А то и будут приходить сюда. Этого Касуми очень не хотелось. Ей просто хотелось тихо-мирно сидеть в своем маленьком мирке и лечить недуги ёкаев.       А еще немного ей хотелось Томы. Она не раз ловила себя на том, что рассматривает его, пока он взмыленный, тяжело дышащий приколачивает доски, наблюдает за тем, как перекатываются его крепкие рельефные мышцы под облегающей одеждой. Каждый раз ей становилось жарко, она пыталась отводить взгляд, но странное желание не давало ей этого сделать. Этот человек всецело занял ее мысли, и это ее бесило.       Касуми хотелось без остатка отдаться целительству, но при каждой свободной минуте ее мысли возвращались к Томе. Что в этом человеке было особенного? Он же был самым обычным. Хоть и самым добрым, самым милым, самым работящим из тех, кого она встречала. Но все еще человеком.       Касуми не должна была привязываться к людям. Их век короток, в отличие от ее сотен лет. Она не хотела видеть, как он угасает. Она не хотела веками грустить об его утрате. Но все равно привязалась.       И когда в один из дней он не пришел с закатом, Касуми загрустила. Заварила себе успокаивающих трав. И вышла на крыльцо храма в надежде, в крошечной надежде, что она пыталась запихнуть поглубже, увидеть его в этот вечер.       Но на крыльце ее ждал сюрприз.       — Прости, сегодня у Томы много работы, - у ступенек стоял высокий мужчина в ослепительно белом костюме. – На самом деле, это я его нагрузил, чтобы самому увидеть, зачем он ходит сюда каждый вечер.       — Господин Камисато Аято? – Касуми нахмурилась. Она сильно, до побеления костяшек, сжала кружку и насторожено смотрела на мужчину. Он обворожительно улыбнулся.       — Мне было очень интересно. Я ожидал увидеть все: от помощи бездомным животным до какой-нибудь дополнительной работы. Но… - Аято сделал шаг к Касуми и взял ее пальцами за подбородок. – Женщина? Я приятно удивлен.       — Отпустите. Меня, – спокойно, но твердо сказала она и отвела его руку в сторону. – Ваше положение не дает вам право так лапать незнакомцев.       — Извини, - Аято ухмыльнулся и отступил назад. – Я действительно удивлен тому, что Тома начал сбегать к женщине. Правда, теперь придется готовить бумаги о том, что храм Сайгу снова действующий.       — Я не жрица, - Касуми отставила кружку и скрестила руки на груди. – И живу здесь с позволения госпожи Гудзи.       - Госпожа Гудзи не может распоряжаться имуществом комиссии Ясиро так, как ей вздумается.       — Даже если единственным человеком, которому позволено здесь находиться, стал Тома? Другие ёкаи не так дружелюбны к незнакомцам. Пусть они будут хоть самим сёгуном.       Касуми смерила взглядом Аято. Этот человек пугал ее не меньше, чем Мико, но он все еще был простым смертным. Аято обернулся, замечая вокруг себя то тут, то там зажигающиеся и меркнущие желтые глаза и мелькающие вокруг тени, подкрадывающиеся все ближе и ближе к его собственной.       — Они не любят пускать сюда людей. А я не люблю, когда вторгаются в мое личное пространство.       — Я не хотел вас разозлить, госпожа…       — Касуми.       — Госпожа Касуми, - Аято поднял руки вверх, сдаваясь на милость ёкаям. — Что ж. Пока сюда не ступают паломники, оставлю все, как есть. А еще. Кажется, ваше имя всплывало в разговоре с Яэ. Пожалуй, я хочу, чтобы такой автор, как вы, лично поучаствовали в празднике Иродори.       Аято развернулся на каблуках, махнув на прощание рукой, а Касуми так и осталась стоять, смотря ему вслед.