Шантаж

      Неровно порванные кусочки листа летят на пол, и этот звук — звук их лёгкого падения — будто самый громкий в цзиньши. Зубы режут губы, которые ещё пару часов покалывало от жаркого поцелуя, а мысли путаются, а сердце сжимает невероятной силой тревога. Жизнь казалась счастливой, и если бы не это глупое, словно самая ужасная шутка, письмо, всё было бы хорошо и дальше.        Снова Вэй Усянь становится причиной чужого несчастья, и он не уверен, что в силах противиться прозе.       Заклинатель, написавший это глупое письмо с угрозой, должен поплатиться за саму идею чего-то подобного. Однако кто бы это ни был — он достаточно умён, чтобы привести эту угрозу в реальность.       Это письмо второе. В первом были сухие, краткие слова угрозы, и Вэй Усянь посчитал, что это было наваждением, способом припугнуть, однако потом Лань Чжаня, который сильнейший из заклинателей своего поколения, сильнейший даже среди более старших совершенствующихся, был внезапно и сильно ранен на охоте, на которую ушёл с учениками — и главное, что пострадал только он, дети остались целы и невредимы, избежали даже незначительных ран.       В случае, если Вэй Усянь не разведётся с Лань Ванцзи в течение месяца, этот неизвестный убьёт последнего. Сердце сжимается только от одной мысли об этом, потому что Лань Чжань был ранен, и пусть его рана уже зажила, обратившись белёсым шрамом на рёбрах, Вэй Усяню страшно представить что будет, если бы когтистая лапа нечисти пройдёт глубже, распорет живот и… Он не хочет думать об этом, но каждую ночь ему снятся кошмары, где любимый муж умирает.       Сухой смех срывается с уст мужчины, и он, утеряв силы, прикладывает руку к лицу, давит на глаза совсем немного, но так, чтобы почувствовать лёгкую боль — и понять, что это вовсе не сон, а жестокая, грубая реальность его жизни, в которой он снова причиняет людям вокруг боль. Семья Лань Чжаня не перенесёт его смерти: Лань Цижэнь проклянёт его, Лань Сичэнь закроется от мира больше, чем когда вскрылась правда о Цзинь Гуанъяо, а драгоценный А-Юань разочаруется в нём и больше не назовёт даже учителем.        Нужно найти Лань Чжаня — с горечью думает Вэй Ин, оглядывая убранство их — а вскоре больше не их — цзиньши. Он оглядывается, словно в последний раз, которым он и является, поднимается и тихо собирает вещи. Быстро, без оглядки и так, чтобы наверняка. Собирает каждую вещь, которую принёс в дом Лань Чжаня, в мешочек цянкунь, с болью смотрит на изображения мужа, которые находит на полках, и чувствует, как его тянет на дно.        Когда он видит Лань Чжаня издалека, сердце Вэй Усяня сжимается. Так не хочется делать того, что он задумал, но… Стоит представить бледное, бездыханное тело мужа, и боль становится оглушительностей невыносимой, что некромант готов бросится в толпу мертвецов снова.       — Лань Чжань, — тихо он зовёт мужа, и Лань Ванцзи оборачивается, открыв рот в вопросе, который не успевает задать, — давай разведёмся.

***

       Пристань Лотоса иная настолько, что в первое время Вэй Усянь теряется, осторожно исследует все её закоулки, пока не запоминает достаточно хорошо. Не осталось тех тихих, его тайных мест, которые он любил ребёнком, но все ещё цело то дерево, на которое он часто забирался и где его каждый раз находила шицзе.       В этот раз его, разбившего о землю уже десятый кувшин вина, облитого алкоголем и слезами, находит Цзян Чэн, и Вэй Усянь готов поклясться, что видит беспокойство на его лице, но его взгляд слишком туманный, чтобы быть уверенным в этом. Сумерки сгустились над головой, луну закрывает грубое, ужасной формы облако, кажется, даже бесконечное, потому что он не видел бледного света уже пару часов. Под кроной деревьев, создающей ещё больший мрак, не видно глиняных осколков, не видно окрасившейся красным травой, не видно сожжённой коры, в которую Вэй Усянь запульнул пару талисманов — единственное, на что хватило его сил.       — Какого чёрта ты не спишь?       Грубость Цзян Чэна заставляет Вэй Усяня рассмеяться сквозь слёзы — те, которые все ещё не остались на его лице.       — Трудно уснуть. Не могу. Засну — и приходит Лань Чжань, или приходит…       Даже алкоголь, бушующий в его теле, не позволяет сказать правду о причине развода с Лань Ванцзи, но от этого не становится легче. Боль доставляет дискомфорт, сердце колет хуже, чем когда он потерял Цзян Яньли — боль сильнее, чем когда отдал золотое ядро, когда терпел те два дня ради того, чтобы Цзян Чэн не потерял себя, как заклинатель.       — Ах, знаешь, это все неважно, Цзян Ч…       — Ты придурок, если говоришь так и думаешь, что я тебе верю.       Закрыв глаза, он говорит грубо, но с нотками заботы — отчётливыми, почти громкими, если не знать Цзян Чэна так хорошо. Подходит к дереву и стучит по стволу, и под Вэй Усянем всё трясётся.       Зло фыркнув, некромант спускается на землю, шатается и почти падает на глиняные осколки кувшинов, когда Цзян Чэн придерживает его поперёк груди и за плечо.       — Придурок, — бросает он и помогает выбраться из устроенного хаоса, — ты никогда так не напивался.       Хриплый смех скрывать с губ, и Вэй Усянь свободно опирается о брата, чувствуя его тепло, скрытую за грубостью поддержку. Между ними ничего не наладилось, но все же Цзян Чэн перестал злиться, как раньше, иногда они могли выпить вместе, а иногда подраться, как дерутся за игрушку братья. Недосказанности остались в прошлом, как и боль и обиды.       Впрочем, возможно, что-то и наладилось.       Ночной воздух прохладный, он холодит разгоряченную алкоголем кожу, обдувает, совсем немного приводит в чувства и сушит слёзы. Шаги братьев медленные, особенно медленно идёт Вэй Усянь, едва перебирая ногами и с трудом различая дорогу перед собой. С озера доносится влага, ноздрей касается чудный запах лотосов, по которому Вэй Усянь часто скучал.       — Всё бывает впервые, — через время говорит Вэй Усянь, едва ворочая языком, — и любовь, и свадьба, и развод…       Тихий всхлип — будто неожиданность, словно ребёнок, внезапно припавший к ноге Цзян Чэна. Застыв, он обескураженно смотрит на брата, теряется и как-то неуверенно хлопает по спине, пытаясь потянуть дальше. Собственный кабинет должен быть неподалёку, некоторые слуги ещё не должны спать и, он надеется, смогут принести воды — много воды, пожалуй, потому что Вэй Усянь никогда не пил так много, а тело Мо Сюаньюя вовсе не его собственное, устойчиво к алкоголю.       — Я этого Лань Ванцзи, — зло говорит Цзян Чэн, — зарою в землю.       — Эй, не трогай моего Лань Чжаня! — тут же противится Вэй Усянь и в попытке ударить брата шатается, едва не падая, когда его снова подхватыват Цзян Чэн.       — Этот твой Лань Чжань тебя обидел! — взрывается глава Цзян и втаскивает пьяного Вэй Усяня в кабинет. — И ты развёлся с ним! Он обидел тебя, разбил сердце. Как он вообще посмел это сделать?       Тихое «о» срывается с губ, когда он слышит — отчётливо, прямо у уха, потому что держит к себе ближе, не позволяя упасть — подобные слова из уст Цзян Чэна. Никогда прежде он не был так зол на Лань Чжаня, но он даже очень часто угрожал ему.       В следующий момент он смеётся, хрипло и с надрывом, понимания так неожиданно, что все таким наладилось — что они все же братья, потому что так о нём мог заботиться только тот Цзян Чэн, который был ребёнок, который рос вместе с ним и проходил через любые невзгоды и наказания мадам Юй, как почти родной брат.       — Это не он виноват, А-Чэн, — ласково говорит Вэй Усянь и садится на подушку, почти падая назад, но удерживается.       — Я тебе не «А-Чэн».       Не крик, почти грубость, но та, которая всегда была присуща Цзян Чэну и его матери — локва от локвы недалеко падает. Больше напоминает бормотание обиженного ребенка, который говорит, что уже вырос, но родители упорно зовут его малышом.       В шкафу Цзян Чэна находится пару кувшинов вина, и он оба забирает себе, не позволяя Вэй Усяню пить дальше. Слуги расторопно приносят много воды — три кувшина, и один из них Вэй Усянь, только завидев, выпивает сразу под угрюмый хмык брата. Заносят они и еду — усыпанную до красноты перцем, пахнущее тем самым мясом, приправами, которые ценятся в Юньмэне больше других блюд. Слюни текут от одного вида, а когда Цзян Чэн первым пробует — Вэй Усянь налетает следом, словно оголодавший зверь.       — Так кто виноват? — между делом пытается узнать Цзян Чэн.       Настроение пропадает, еда, не проглоченная, жжёт рот, но Вэй Усянь едва ли обращает на это внимание, застигнутый врасплох.       Почему-то ему ужасно хочется поделиться — и вроде как он может это сделать теперь, когда развёлся с Лань Чжанем, и, в конце концов, в письме не было угрозы о том, что будет, если об этом узнает глава Цзян. Впрочем, они вообще находятся в Пристани Лотоса, который далеко от Облачных Глубин и того мудака, который посмел угрожать Старейшине Илина.       Внезапно он смеётся — почти сумасшедше, потому что он, кто является основной многих сказок, кого боятся взрослые и дети, внезапно бессилен перед шантажом неизвестного мужчины или женщины.       — Меня шантажировали, представляешь? — смеётся Вэй Усянь и прикрывает лицо рукой. — И успешно! Неужели я не могу выпить за это?       Лукаво улыбнувшись, он пытается взять кувшин с вином, но Цзян Чэн, поражённый новостью, глупо хлопает его по руке ладонью и внезапно кашляет, подавившись то ли едой, то ли воздухом, то ли алкоголем.       — Шантажировали?! — откашлявшись, он резко опирается руками о стол и нависает над мебелью. — Тебя шантажировали, а ты молчал?!       Пожав плечами, будто это пустяк, мужчина выпивает воды. Смех сошёл на нет, и вместо него возвращается пустота — и тупая боль в сердце.       Шатает, знобит, и мысли срываются с одной на другую, словно из воды в огонь — и Вэй Усянь чувствует, что ему становится внезапно хуже, потому что ведь правда, он мог сказать об этом брату, попросил бы помочь, или обратился… Не к кому обращаться, понимает он, потому что мог поставить Лань Чжаня под угрозу. Он слишком боится, что это могло бы случиться в любом случае — и потому тянет Цзян Чэна за руку, чтобы тот сел на месте.       — Я не хочу, чтобы ему сделали больно, Цзян Чэн… — он шепчет резко, потерянно и всхлипывает снова.       Нахмурившись, тот одёргивает руку.       — Ты действительно придурок, Вэй Усянь, — бросает он и оправляет рукава, — ты чёртов Старейшина Илина, ты грёбанный некромант, герой войны — и ты боишься какого-то… мудака?!       Признать, что Цзян Чэн прав, выходит удивительно легко.        — Не хочу, чтобы Лань Чжань умер.       Тогда он замолкает — и с хмурым видом пьёт вино, пока Вэй Усянь не засыпает прямо за столом, уморённый алкоголем и сытый.

***

      Через день Цзян Чэн оказывается в Облачных Глубинах, посещает Лань Сичэня, который приветствует его горячим травяным чаем и мягкой улыбкой, которой приветствует его уже пару лет — той, что обращена только на него.       Этот визит отличается от других. Хмурый Цзян Чэн садится напротив и смотрит тяжело, и Лань Сичэнь обеспокоенно смотрит на него, касается кончиками пальцев его собственных и тихо спрашивает:       — Что такое, А-Чэн?       Взгляд падает на их пальцы, едва касающихся друг друга. Нежность чужда для него, но сейчас настроение и вовсе не располагает к этому, но он не убирает руку.       — Вэй Усяня шантажировали, — резко говорит он, — чтобы он расстался с Лань Ванцзи.       — О, — выдыхает Лань Сичэнь и замирает, обдумывая это. — Кто бы решился на такое?       Хотел бы Цзян Чэн знать, но не знает — и поэтому пришёл в Облачные Глубины, прилетел в считанные часы, чтобы поделиться этим с Лань Сичэнем и попросить о помощи, потому что нужна была видимость, что он ничего не делает. Категорично выступавший против Вэй Усянь поколотит его за подобную самодеятельность, если узнает, поэтому он решил сделать всё тихо и даже тайно, сказав, что улетел на охоту.       — Истинный… — он сдерживает ругательство, зная, как не нравится это Лань Сичэню, и вздыхает, — нужно найти и прибить его к стенке.       Понятливо кивнув, глава Лань выпрямляется, его улыбка сходит на нет, а взгляд становится острыми пронзительным — теперь перед ним сидит такой же и брат, и глава, в чьём ордене творится беспорядок.       — Есть ли какие-то зацепки?       В ответ он протягивает Лань Сичэню письмо, выкраденное у Вэй Усяня.       Почерк незнаком никому из них, но они делают выводы из первого и второго — ранение Лань Ванцзи на той охоте не было случайным, а его учениками были знакомые Лань Цзинъи, Лань Сычжуй, Оуян Цзычжэнь и некий Су Лювэй — единственный из старших и из тех, кто не был знаком даже Лань Сичэню.       — Имя, как у девы, — прыскает Цзян Чэн и ловит на себе строгий взгляд Лань Сичэня. Такой глава Лань ему даже нравится — до дрожи в пальцах, — но он ни за что не покажет ему эту слабость. — Тогда пойдём найдём его?       Холодно кивнув, Лань Сичэнь поднимается со своего места.       Искомый мужчина их старших учеников находится в одной из комнат, отданных приглашённым ученикам из более мелких орденов и кланов. Невысокий, ничем непримечательный, но сильный духовно. Учителя хвалят его, некоторые даже зовут гением своего поколения — но Цзян Чэн не верит, потому что мальчишка дрожит в его руках, когда он прижимает его к стене за воротник.       — Это ты угрожал моему брату?       Бледное лицо Су Лювэй меняется, искажается злобой, и если бы Цзян Чэн не был силён, не был бы главой ордена — он бы даже пошатнулся, но он твёрдо стоит на ногах, пока мальчишка бесполезно пытается надавить на него силой.       Приходится тряхнуть его, чтобы заставить прийти в себя и напомнить, что перед ним два главы ордена.       — Я, и что вы сделаете, Цзян Ваньинь? Убьёте меня?       Тёплая рука опускается на плечо Цзян Чэна, но он не оборачивается и только позволяет вступить в диалог Лань Сичэню.       — Зачем вы это сделали, господин Су?       Бледный, но стойкий мальчишка переводит взгляд на главу клана Лань.       — Затем, что Старейшина Илин не должен находиться в Облачных Глубинах! — выплевывает он. — И тем более не должен пятнать честь Ханьгуан-цзюня!       Прикрыв глаза, Лань Сичэнь тяжело вздыхает и качает головой, и Цзыдянь на пальце Цзян Чэна искрит в желании ударить пару раз мальчишку.       — Более вы не смеете показать на территории Гусу Лань, а Ваш клан получит прошение о Вашем изгнании.       Развернувшись, он ждёт, когда Цзян Чэн последует за ним — и тот ещё раз трясёт мальчишку, едва надавливая своей силой в ответ. Стоит отпустить Су Лювэя, и тот падает навзничь, трясётся не то в гневе, не то в испуге, а из его рта вылетают ругательства, которые более не несут в себе угрозы.       Немного позже стража выдворяет его из Облачных Глубин, прежде запечатав силы золотого ядра, а Цзян Чэн отсылает Лань Ванцзи в Пристань Лотоса, чтобы тот убедил своего горе-мужа в том, что они все ещё вместе. И тот летит быстро, как только может, прилетает к позднему вечеру, когда не видно середины озёра резиденции Цзян.       Одинокий, печальный Вэй Усянь сидит у пристани, когда его обнимают сзади сильные, родные руки, и он громко всхлипывает, не веря в это, пытается даже оттолкнуть, пока не слышит тихие слова мужа:       — С ним покончено, Вэй Ин. Никто не причинит нам вреда.       «Никто» звучит эхом, и Вэй Усянь разворачивается, тянет мужа за лицо к себе и вслепую находит его губы своими, пару раз мазнув ими по его щеке.       — Никто, — повторяет Вэй Усянь, всхлипнув, чувствуя, как огрубевшие от игры на гуцине пальцы утирают его слёзы.