В плену у пленника

      «Как это пошло, — думалось раздетому до исподнего и связанному Алве, — попасть в плен к собственному оруженосцу. Особенно, если это Ричард Окделл».       Да, он знал, что рискует, когда брал его в оруженосцы. Но это же было так весело: позлить одновременно и Дорака, и так называемых Людей Чести, давно забывших об этом понятии. И Штанцлера порадовать, этого старого дриксенского гуся… А мальчишка выглядел таким больным и жалким, что даже в голову не могло прийти, что за этим упрямым лбом теплится хоть одна мысль.       Да и позже он неоднократно подтверждал это своими идиотскими поступками. Кто же мог знать, что он просто прикидывается идиотом. Да как умело! Рокэ похлопал бы ему, если бы не связанные руки.       А как все было хорошо! Вечер во Фрамбуа, где Окделл, которого развезло от вина и усталости, смотрел с восхищением и почти преданно. Восторг от торжественного въезда в Олларию и испуг, когда его эр поднял Моро на дыбы, чтобы прикрыть мальчишку от пули. Он ведь действительно тогда испугался за своего монсеньора.       Потому что право убивать и миловать оного не собирался уступать никому.       Вот же Леворукий дёрнул согласиться на его приглашение поехать в Надор! Хотелось взглянуть в глаза Мирабелле, показать ей, что она проиграла, что её тщательно выпестованное орудие мести больше не хочет мстить.       Они просчитались все. Орудие обрело волю, но от мести не отказалось. Стоило двум герцогам и их скромному эскорту въехать во двор замка, как за ними поднялся мост и закрылись ворота. Кэналлийцы были взяты в кольцо местным гарнизоном, которого по идее и быть-то не должно. Им даже не дали вступить в бой, настолько слаженными были действия этих упёртых горцев.       Первый маршал Талига недооценил противника. А Рокэ Алва впервые за много лет испытывал от этого чувство, подозрительно напоминающее стыд. Но много хуже него было чувство полной беспомощности. Он был очень качественно и со знанием дела связан. Окделл не оставил ему ни одной возможности освободиться.       И растерянность. Как он мог проглядеть притворство? Юноша казался таким искренне наивным, неиспорченным и не слишком умным. А несколько часов назад, когда исходящая ядом герцогиня Окделл хотела отдать его в руки своих людей, с условием, что к утру он будет мёртв, тот же самый юноша поставил её на место парой слов и заявил права на своего пленника.       «Не вам решать, матушка, как окончит жизнь Кэналлийский Ворон. Я взял его в плен и у меня к нему свой счет».       На этих словах Алва по-новому увидел своего оруженосца. Он и не замечал до этого, что от больного заморыша не осталось и следа. Окделл вырос и раздался в плечах. Серые глаза смотрели не угрюмо, а со спокойным вызовом. Это больше не был сын Эгмонта Окделла. Перед ними стоял герцог Ричард Окделл.

***

      Громко заскрипела дверь и Рокэ вздрогнул. Вошли слуги, один принёс дрова и растопил камин. Второй поставил поднос с едой на стол.       — Милейший, я вижу, вы принесли мне ужин. Не будете ли столь любезны развязать мне руки, чтобы я мог его съесть?       Слуга мрачно зыркнул и пробурчал:       — Моя бы воля, так я бы вас в железной клетке на башне вывесил. И никакой еды. Но тан иначе распорядился. Прикажет — развяжу.       — Когда же ваш тан изъявит свою волю насчёт меня? — с прислугой не стоит ссориться, прислуга — те люди, которые всегда помогают сбежать. Надо просто расположить их к себе.       — А мне почём знать. Сидите и ждите.       Долго ждать не пришлось. Окделл явился почти сразу после того, как ушли слуги. Высокий, прямой… Рокэ смотрел на юношу и думал, что сам вырастил себе тюремщика.       — И что же дальше, юноша?       — Как вы себя чувствуете, эр Рокэ? — отвечает Окделл вопросом на вопрос. — Вам достаточно неудобно?       — Благодарю, вполне. У меня невелик опыт связывания, но полагаю, боль от застоя крови в теле появится примерно через час. Мне просто интересно: это все, чем вы собираетесь поразить моё воображение?       — Поверьте, эр Рокэ, даже такой простой меры воздействия порой достаточно, чтобы человек полностью прочувствовал свою беспомощность и зависимость. Я обязательно развяжу вас позднее, в мои планы не входит калечить вас.       — Окделл, почему меня не оставляет чувство, что я не первый ваш пленник?       — Не ревнуйте, эр Рокэ. Вы, безусловно, первый, кто оказался в этой комнате против воли. Всегда находится кто-нибудь, кому нужно, чтобы у него забрали ответственность.       — Какие речи, юноша! Я и не предполагал, что вы знаете такие длинные слова, как «ответственность». Даже не знаю, удивляться вашему внезапно появившемуся разуму или тому, как вы успешно его до сих пор скрывали.       Алва намеренно старается вывести кабанчика из себя. Юноша очень вспыльчив, и в гневе обязательно сделает какую-нибудь глупость. Может, на дуэль вызовет… Будет забавно, если его неуклюжесть со шпагой тоже окажется притворством.       — Монсеньор, думаю, вам стоит удивиться тому, что вы проглядели мое лицемерие у себя под носом. Вы, мнящий себя знатоком людей и причин их поступков, не разглядели обычного притворства. А ведь я даже не очень старался. Но главная прелесть самоуверенных людей в том, что они видят именно то, что хотят видеть. Вы хотели видеть надорского дурачка, неуча и неумеху. Мне было совсем нетрудно удовлетворить ваше желание.       Однако Окделл, кажется, не собирается злиться. Что, и вспыльчивость — тоже притворство? И краска, заливающая щеки до ушей и даже шею? И Рокэ понимает, что главный идиот теперь он. Мерзкое чувство.       — А теперь, эр Рокэ, я вас накормлю.       Окделл берет поднос со стола, ставит его на кровать между собой и Алвой.       — Вы меня — что?.. — Ворон не верит своим ушам.       — Я. Вас. Накормлю. — Юноша произносит каждое слово раздельно, как для ребёнка. — Только не говорите, что вы никогда не ели из рук хозяина дома, когда гостили у родичей в Багряных землях. Даже такой неуч и невежда, как я, знает об этом обычае.       — Не стану лгать, мне не раз доводилось принимать пищу из рук шурина и племянника. Но полагаю, в отличие от них, вы не честь оказать мне хотите. Иначе не стали бы связывать.       — Думайте, что хотите. — Окделл пожимает плечами украденным у своего монсеньора жестом. — В любом случае, если хотите есть и пить, придётся еду и питье принять из моих рук. Будьте уверены, я их помыл.       Тон герцога насмешлив и холоден. Он словно зеркалит своего эра. И Алва понимает: ему мстят не за смерть отца, а за собственное унижение, длящееся изо дня в день, начиная с дня святого Фабиана.       Ричард наливает вино из кувшина в массивный серебряный кубок, украшенный золотой филигранью. Оказывается, Окделлы не так уж и бедствуют, как хотели показать всему Талигу. Рокэ чувствует аромат его любимой Крови, аромат его родной земли.       — Юноша, вижу, мне все-таки удалось привить вам пристойный вкус к вину. — Молчать Алва не умеет, хотя понимает, что вот сейчас совсем не время выделываться.       — Научиться пить нетрудно, когда твой эр — пьяница, — невозмутимо отзывается Окделл.       А вот это обидно. И вдвойне обидно от того, что правда. Алва давно не обманывает себя. Он прекрасно понимает, что, если ты не можешь заснуть без двух-трех бутылок вина — это уже зависимость.       — Но я не собираюсь заниматься вашим лечением от этого недуга. Поэтому вот, пейте.       Молодой человек подносит к его рту на две трети наполненный кубок.       Алву накрывает яростью. Он никогда ещё не испытывал такого жара от гнева. Его злость всегда была ледяной, тщательно контролируемой, но сейчас он чувствует, что ему все равно на последствия.       Резким движением головы он выбивает бокал из рук своего тюремщика.       Багровая жидкость роскошным веером выплёскивается из своего вместилища и вытягиваясь в ленту летит в лицо, шею, на дублет герцога Окделла. Время для Рокэ замедлилось, и он может рассмотреть каждую каплю, запутывающуюся в волосах, ресницах, пятнающую белоснежный ворот сорочки. Это красиво.       — Герцог!.. — наконец-то Окделл краснеет, привычно заливаясь краской от ушей. Вскакивает с места, опрокидывая поднос с тарелками и хлебом на пол. Но тотчас берет себя в руки.       — Что ж, если вы не голодны и не хотите пить, пожалуй, я вас покину. Слуги здесь уберут.       Он толкает Алву в плечо и тот заваливается набок. Кровать в меру жёсткая, подушка тонковата, но сойдёт. Единственное неудобство — связанные за спиной руки. Попытка перенести их через ноги вперёд не увенчивается успехом: Окделл связывал его лично и предусмотрел такую возможность. Руки связаны не только в запястьях, но и выше.       Однако можно заснуть и в такой позе, не так уж она неудобна.       Рокэ просыпается ночью от боли в связанных конечностях. Заснуть снова не удаётся. Он старается улечься удобнее, вертится с боку на бок, изображая из себя гусеницу шелкопряда, и думает, думает…       Мысли неутешительны. Убедить Окделла в том, что его затея для него же опасна, не удастся. Пока он не удовлетворит своё уязвлённое самолюбие, своего эра не отпустит. Король, Сильвестр, Савиньяки, Салина и все остальные не хватятся его до конца весны. Да если бы и хватились — Окделл изначально строился крепостью, разрушить стену снаружи невозможно даже прямым попаданием из пушки. А осаду он будет держать, судя по тому, что успел увидеть Первый маршал, очень долго.       К утру Ворона охватывает отчаянье. Он оказался в идеальной ловушке.