В плену у пленника

      Утро было ужасным. Рокэ Алва, соберано Кэналлоа, Первый маршал Талига и прочая, прочая, прочая осознал не только всю бедственность своего положения, но и то, что ему в кои-то веки придётся смириться. Трудно лететь против ветра со связанными крыльями. И ещё труднее демонстрировать чудеса гордости и выдержки с голодным бурчанием в животе. Это просто смешно. Рокэ Алва не привык быть смешным.       А еще ясное утро принесло собачий холод, потому что камин прогорел, а слуга неплотно закрыл заслонку дымохода. По ехидному взгляду, который Рокэ поймал через прикрытые ресницы, сделано это было нарочно, с расчётом доставить больше неудобств пленнику герцога. Или тана, как его здесь называют.       Алве было бы интересно наблюдать за бытом северян, если бы ему дали такую возможность. Пока что он мог только в полной мере ощутить глубину их неприязни. Слуги, которые прибирались в его комнате, топили камин, выгребали золу, смотрели волками. Неужели так любили покойного Эгмонта?       Ричард… Рокэ внезапно понял, что скучает по тому наивному восторженному мальчишке, которого знал в Олларии. Этот Ричард был незнаком и откровенно пугал своей непредсказуемостью.       А руки и ноги болят всё сильнее. И пальцев он уже давно не чувствует. Хоть бы уже пришёл этот кошкин Окделл, Чужой с ним, пусть кормит с рук, подумаешь важность! Главное, чтобы развязал и дал возможность двигаться.       Алве кажется, что он чувствует каждую мышцу и каждое сухожилие, и все они кричат, воют, умоляя о движении. Кто бы мог подумать, что неподвижность настолько… неприятна. (Он бы выбрал более сильное слово, но на пороге возник Окделл, а перед ним давать слабину не хочется даже в мыслях.)       — Доброе утро, эр Рокэ. Как себя чувствуете?       — Доброе утро, эр Ричард. Признаться, ужасно. А вы?       Ни дать ни взять — два придворных кавалера за куртуазной беседой.       — Благодарю, у меня все прекрасно. Матушка и сестры тоже здоровы. Не желаете ли шадди?       — С удовольствием. Не думал, что вы можете себе позволить покупать шадский орех. Северяне умеют удивлять.       — Наши дела пошли в гору с тех пор, как матушка забрала счётные книги у Ларака и занялась делами самостоятельно. К сожалению, сам я пока не обучился науке ведения хозяйства и управления провинцией, но у меня будет время и возможность для этого. Когда закончится моя служба у вас.       — А как же дуэль, на которую вы меня вызвали? Решили отменить? Я не против. Мне всё ещё претит скрещивать шпаги с откровенно слабым противником. А тренировки со связанными руками затруднительны.       — Уверен, этот вопрос мы с вами сможем решить. Позже. А пока прошу!       Ричард подносит чашечку с шадди к лицу своего пленника. Одуряющий аромат бьёт в ноздри. Пожалуй, сварен ненамного хуже, чем у Хуана. И уж точно лучше, чем варит секретарь Сильвестра.       Рокэ тянется к чашке, чуть вытягивает губы, чтобы не обжечься и не облиться. Ричард осторожно наклоняет её, чтобы ему было удобно пить. Если бы в комнате оказался посторонний, он мог бы увидеть, что выражения лиц этих двоих практически повторяют друг друга. Но посторонних нет, и смотреть некому.       Шадди выпит и Окделл ставит чашку на стол. Слуга вносит завтрак. Еда простая, без изысков, но от тёплого хлеба идёт совершенно упоительный аромат, сыр на срезе блестит «слезой», а мёд благоухает летом и детством. У Рокэ совершенно некуртуазно бурчит в животе.       Ричард улыбается.       — Чего вы хотите сначала, сыра или мёда? Я знаю, что у вас на родине делают сырный паштет, в который добавляют чеснок и мёд, но думаю, что с местным сыром это не будет вкусно.       Окделл говорит, а руки в это время отламывают кусок хлеба, намазывают его светлым янтарём мёда и отправляют в рот. Алва прилип взглядом к этим большим рукам с длинными крепкими пальцами. Они красивы, как он раньше этого не замечал?!       Следующий кусок хлеба с мёдом Ворон обнаруживает у своего рта.       — Не выдумывайте, юноша, просто развяжите руки, и я прекрасно справлюсь сам.       — Не развяжу. Вы мне очень нравитесь связанным. И потом, шадди мы уже пили, отчего бы вам не съесть этот кусочек? Хлеб печёт моя молочная сестрёнка, у неё он всегда получается каким-то особенно вкусным. А после того, как вы позавтракаете, обещаю снять верёвки. Не хотите мёда, дам сыра.       Окделл нарезает сыр кубиками, подносит один к губам пленника.       Больше всего на свете Рокэ хочет двинуть головой в нос этому гадёнышу. Пригрел закатную тварь на своей груди! Но вместо этого он говорит:       — Должно быть, вас кто-то сильно обидел в детстве, если вы получаете удовольствие от вида обездвиженного человека.       Ричард бледнеет. Это выглядит страшно, и Алва понимает, что его слова попали в цель.       — Что ж, если следовать вашей логике, — не остаётся в долгу Окделл, — вас должны были планомерно обижать все детство и юность, с вашей-то страстью к войне и страхом привязанности. А если вспомнить, как вы говорите об эреа… приходит на ум, что одна из них не просто обидела, а буквально растоптала ваши чувства. Должно быть, вы были тогда очень молоды…       Окделла хочется убить. Без изысков, просто пристрелить в лоб, и все. Чтобы не смел поворачивать слова Алвы против него самого. И напоминать, что сейчас Ворон уже не очень молод. И о том… о той… К Леворукому их всех!       — Кошки с вами, давайте свой сыр!..       Сыр вкусный. Очень вкусный. Ричард подаёт кусочки аккуратно, чтобы Рокэ было удобно.       — Хотите запить? Травяной или фруктовый отвар?       — На ваше усмотрение.       К губам приближается глиняная кружка с прозрачным, пахнущим яблоками, малиной и ещё чем-то сладким и терпким, напитком. Кисловатый, действительно чуть терпкий привкус удачно сочетается с остротой сыра.       — Что там? Кроме яблок и малины?       — Дикая груша. Вкусно?       — Пожалуй.       — Попробуйте мёд. Это липовый.       Для Алвы это ничего не значит, но он осторожно берет губами из пальцев Окделла кусочек хлеба, щедро намазанного мёдом. На языке растекается нежная сладость, без приторности.       Дикон смотрит, как у Алвы меняется выражение лица с настороженного на восхищённое, и сам не замечает, как облизывает измазанные сладким пальцы.       Зато замечает Ворон. Как первая фаланга указательного ныряет в крупный, красиво очерченный рот. Как губы обнимают её… Как язык проходится по кончику среднего пальца… Алва уже забыл, что связан и у него все болит. Он залип на пальцах и губах Окделла.       — Ещё кусочек, и я от вас отстану. — Даже навязчивое гостеприимство Окделла имеет свои границы.       Этот кусок он берет уже не столь осторожно, почти намеренно прихватывает губами кончики пальцев юноши.       У Ричарда моментально расширяются зрачки, но если бы Рокэ не смотрел ему в глаза, то ничего бы не заметил. Юный Окделл отлично владеет собой. Словно он не Окделл, а Придд.       — Эр Рокэ, сейчас я развяжу вас. Прошу не делать глупостей, потому что за дверью четверо моих людей. И хотя я, как никто, знаю, как вы справляетесь с численным перевесом, думаю, мои люди всяко умнее и лучше обучены, чем кагетские казароны на Дарамском поле.       — Развязывайте. Обещаю не бить вас и не пытаться сбежать. Пока.       — Какая восхитительная честность! — такой широкой и открытой улыбки у Окделла Рокэ ещё не видел. — Мне нравится.       А Ворону нравятся ямочки на щеках, которые появились от улыбки.       Каких кошек?! Окделл коварством и обманом заманил его в ловушку, а он тут умиляется его улыбкой?! Алва, ты спятил. Просто наконец сошёл с ума, окончательно и бесповоротно.       Молодой человек снимает верёвки с потерявших чувствительность рук и ног. Запястья и предплечья, где верёвка легла прямо на кожу, сильно стёрты. До крови. С ногами все гораздо лучше, так как ноги были связаны поверх чулок.       Ричард сжимает в руках тонкие лодыжки, с силой проходится ладонями по икрам. Рокэ сначала ощущает тепло, потом лёгкое покалывание. Когда покалывание становится невыносимым, стон сдержать не удаётся. Юноша усиливает нажим, разминает не только икры, но и бедра.       — Эр Рокэ, вы руками-то шевелите, пока я вам ноги растираю.       — Не могу. Практически не чувствую. От самых плеч.       Тогда его тюремщик-палач-лекарь усаживается за спину и начинает мять плечи, потом спускается ниже. И ниже. Чувствительность возвращается вместе с болью.       — Вы натёрли руки верёвками. Пытались ослабить и снять. На будущее: не стоит. Эти узлы не развязываются и не растягиваются.       — Хотелось бы избежать подобного будущего.       — Это несложно. Просто будьте покладистым и не создавайте проблем. И мне не придётся вас связывать. Разве только сами попросите.       В последних словах звучит что-то… не то. Трудноопределяемое. У Окделла слегка сел голос, а дыхание коснулось низа шеи. От этого тёплого выдоха всё тело покрылось мурашками и захотелось потянуться, томно и демонстративно.       — Юноша, вы только что сделали мне непристойное предложение? А как же ваше строгое эсператистское воспитание?       — А вы знаете, кто самые злостные мужеложцы и любители мальчиков? Эсператистские священники. Религия запрещает им отношения с женщинами. С мужчинами запрещает тоже. И очень многие из этих, так называемых святых отцов, развращают юных хористов и служек. Так что, отнюдь не вы главная закатная тварь Талига. И не кансилльеру пугать меня тем, что вы спите с мужчинами так же, как и с женщинами.       — Хмм… я подозревал что-то подобное. Но услышать такие утверждения от вас — более, чем неожиданно.       А между тем руки Ричарда уже не столько разминают мышцы, сколько осторожно поглаживают. В тело возвращается подвижность, пальцы на руках и ногах теплеют. Но ссадины болят только сильней.       — Прикажу приготовить для вас обезболивающую и заживляющую мазь, — он шепчет прямо в ухо, отодвинув от него прядь волос. — А пока…       Горячее влажное прикосновение снимает боль со ссадины на правой руке. Выше локтя. Рокэ напрягается.       — Что вы делаете?       — Зализываю ваши раны.       Шёпот становится ещё интимней.       — Слюна — наилучший антисептик. Я говорил, что не хочу навредить вашему здоровью. А здесь вы не дотянетесь сами.       Рокэ прикрывает глаза. Прикосновения Окделла глубоко личные, тёплые. Он понимает, что юноша его дразнит, проверяет на прочность, ищет уязвимые места. И пусть он оказался талантливейшим притворщиком, сейчас он честен. Обещает лишь то, что может дать: облегчение боли, спасение от неподвижности. И, быть может, немного ласки.       Они с юношей снова сидят лицом к лицу. Он берет за руки, под тыльные стороны ладоней и подносит уже подсохшие запястья к губам.       — Не надо, здесь я могу сам. — Рокэ с удивлением слушает свой охрипший голос. Неужели он хочет… продолжения?       — Мало ли чего вы хотите, — улыбается Окделл, хоть и у него зрачки шириной во всю радужку. — Вы мне и на вкус нравитесь…       Леворукий и все его кошки! Воистину, каждый судит по себе, и Алва знает, в каком случае сам произнёс бы такие слова. И от этого они звучат не непристойно даже, а по-настоящему похабно. Но Окделл же не мог иметь в виду ничего такого. Не мог ведь?!       Или мог?       Они смотрят в глаза друг другу, пока Ричард скользит губами уже по здоровой коже, целует влажно середину ладони. Рокэ становится неудобно в узковатых исподних штанах, и от этого он чувствует себя глупым несдержанным мальчишкой.       Юношу не удаётся воспринимать, как врага. Это просто какое-то недоразумение, оно обязательно прояснится, и они поедут вместе в Кэналлоа, а потом вместе вернутся в Олларию…       — Эр Рокэ, простите, я позволил себе лишнего.       Окделл первым отстраняется, и это неправильно. Рокэ, не желая разрывать контакта, зарывается пальцами в темно-русые волосы. Он хочет Окделла, Окделл хочет его, так зачем же время терять?       — И вы позволяете себе лишнее, — строгим голосом реагирует на ласку мальчишка. — Я ухожу. Приду вечером, с мазью, одеждой и вином. Не устраивайте Закат слугам, они ни в чем не виноваты.

***

      День тянется бесконечно. Рокэ ходит из угла в угол, делает упражнения, чтобы полностью восстановить подвижность. Спит. Снова ходит… Снова спит…       Просыпается уже в сумерках. В комнате холодно. Камин не протоплен, но его укрыли одеялом, лёгким, но очень тёплым.       Вылезать из тепла совсем не хочется, и мужчина так и лежит, глядя в темноту. Перебирает в памяти весь идиотизм, случившийся с ним за прошедшие сутки. Как случилось, что его кэналлийцы не смогли защитить своего соберано?! Надо будет спросить Окделла, что с ними.       Алва леденеет при мысли, что надорцы могли выместить на них свою злобу на человека, убившего предыдущего герцога. Раз уж до самого убийцы им не добраться.       А что если Окделл уже приходил, увидел его спящим и не придёт до утра?       Становится не по себе. Мысль о том, что он будет один до утра, а потом — ещё целый день, и так неизвестно сколько времени, ввергает в тоску и уныние. Уж лучше компания Окделла, чем никакой.       Рокэ вспоминает вечера в Олларии, когда оруженосец приходил на музыку в его кабинет, словно мотылёк летел на огонь. И даже сейчас, узнав его лучше, сомнений в том, что его восхищение было искренним, нет ни малейших. В эти моменты Ричард был самим собой. Что же произошло в его короткой жизни, что он стал виртуозом лицемерия?       А что произошло в твоей жизни, Ворон, если тебе не о ком думать, кроме оруженосца, оказавшегося вовсе не столь однозначным, как ты думал. Кто сейчас вспоминает о тебе? Дорак? Если только нужно где-то с кем-то повоевать и победить. Савиньяки? Скорее, они вспомнят его винный погреб. Катарина? О, она вспоминает! С ненавистью и страстью. Ведь как она ни старалась, он не увлёкся ею. А ведь хотел… Как было бы здорово снова почувствовать себя влюблённым. Пусть глупым и восторженным, но живым.       Впрочем, милая Катари не станет тосковать в одиночестве. У неё под рукой всегда целый набор обожателей. Под настроение. Окделл вот только был исключительно для манипуляций, до тела она его допускать не собиралась.       «И снова мы вернулись к Окделлу», — думает Рокэ. Интересно, с ней и Штанцлером он тоже притворялся? Или им он верил и был искренним?       Мысль о такой возможности отдаётся болью за грудиной. Почему он верит этим ызаргам, но не ему?!       А собственно, что он сделал для того, чтобы оруженосец ему верил? Защищал — и не говорил об этом. Вытаскивал из дурацких и опасных ситуаций — и при этом унижал каждым словом. Попытался ли он хоть раз объяснить юноше из далёкой провинции реальную расстановку политических сил при дворе? Нет. Насмехался над его наивностью и невежеством? Постоянно.       Молодец, Алва! Предки гордятся тобой, ты покорил все вершины безответственности и недальновидности. Теперь пожинай плоды своего самомнения и глупости.

***

      Ричард все-таки пришёл. Сначала слуга пронёс свечи и затопил камин, а потом пришёл Окделл, а с ним один слуга с одеждой, другой — с ужином.       — Оденьтесь, герцог. Сидеть в одеяле и есть не очень удобно.       — Не понимаю, зачем вообще нужно было меня раздевать… Разве только ради большего унижения.       — И это тоже. Но главное, я хотел заменить ваши цвета в отделке на свои. Черный цвет у наших домов общий, а вот вышивку заменили на золотую.       Рокэ теряет дар речи. Больше всего ему хочется выкрикнуть: как вы посмели!.. Сдержаться помогает лишь воспоминание о том, как те же самые слова выкрикивал Окделл.       А последний смотрит на него насмешливо и словно считывает с лица все мысли.       — Не переживайте так, эр Рокэ. Я же не приказал заменить синюю отделку багряной. Если синий с черным меня не погубил, то вас любой оттенок красного превратит в подобие выходца. А золото ничем не хуже серебра.       — Алва не носят золото!       — Пленники носят то, что приказывают носить их победители. Вы мой пленник.       Откуда в голосе Окделла столько спокойствия и твёрдости? Ворону хочется рычать, броситься на мерзкого предателя, задушить голыми руками…       — Не стоит, герцог. Я тяжелее и уже сильнее вас, и даже ваша скорость не поможет вам, пока вы безоружны. И я к вам, как видите, тоже пришёл без оружия. Даже без кинжала.       — Юноша, не воображайте, будто читаете мои мысли.       — Мне нет нужды. Вы перестали держать лицо и на нем всё написано. Приятно позволить себе проявить гнев, не правда ли?       Ужасно чувствовать себя семнадцатилетним Окделлом, это точно! Алва не может вспомнить, когда в последний раз позволял гневу отразиться на лице. Должно быть, это было ещё в детстве. Одним из уроков отца был тот, что ты имеешь право на все чувства, но если покажешь их — дашь оружие врагу против себя. Да и другу тоже. Юный Росио Алвасете быстро усвоил эту науку. А взрослый герцог Алва не раз и не два убеждался в полезности этого урока.       А вот сейчас забыл о нем.       Что же этот кошкин Окделл делает с ним? Всего сутки в его власти — и Кэналлийский Ворон растерял всю свою невозмутимость. Нужно убираться отсюда, и чем быстрее, тем лучше.       В голове Алвы начинает вырисовываться план. Сначала узнать, где его люди и что с ними. Втереться Окделлу в доверие, убедить, что не собирается ничего предпринимать. Расположить к себе прислугу. А дальше — по обстоятельствам.       — Монсеньор, давайте ужинать.       Голос Окделла врывается в его мысли, прерывая их ход и побуждая к выполнению первого этапа плана.       Они усаживаются за стол. Ричард наливает вино из заранее наполненного кувшина, как образцовый оруженосец. Первые глотки настолько желанны, что Рокэ даже не чувствует вкуса. Юноша тоже делает несколько глотков.       — Герцог Окделл, прошу просветить меня по поводу судьбы моих людей.       — Они живы и с ними всё в порядке. Мои люди не имеют к ним претензий. Мы хотели отправить их вон, но они не пожелали оставить своего соберано. Гордитесь, герцог Алва, ваши люди предпочли выполнять черную работу, лишь бы не бросить вас одного в плену. Должно быть, они не подумали, что таким образом дают мне дополнительный рычаг давления на вас.       Каждое слово падает камнем на сердце Ворона. Он уже понимает, чем закончит свою речь Окделл.       — Если вы попытаетесь бежать, один из ваших людей умрёт. Каждая попытка побега будет стоить вам жизни кэналлийца. Если побег удастся — умрут все они.       План придётся пересмотреть, понимает Алва.