В плену у пленника

      Конечно, он хочет. И мёда, и юношу.       Под приторным вкусом — почти пресная кожа. Пальцы Ричарда едва-едва отдают солью. Ласкают край языка, не стремясь проникнуть глубже. Рокэ ощущает губами каждую фалангу, когда они медленно выскальзывают изо рта.       Вид у Дикона презабавный. Как будто он тот самый юнец, каким пришёл в особняк на улице Мимоз после дня святого Фабиана, и наткнулся в библиотеке на сборник гайифской лирики. С иллюстрациями. Он пунцовый, зрачки расширены до предела, рот приоткрыт, и весь какой-то… встрёпанный. Смотрит этими своими почерневшими глазами, как будто сейчас проглотит…       — Ты просто не представляешь, как выглядишь! — шепчет он. — Самое прекрасное и непристойное зрелище в моей жизни. А сейчас оно будет ещё непристойней.       Он капает мёдом в пупок, на дорожку волос к лобку и на член. Мёд вязким янтарём на миг соединяет пальцы Дика с кожей Рокэ.       Ведёт сладкими пальцами по груди, от соска к соску. А потом повторяет этот путь языком.       Он возвращается к нетерпеливо подрагивающему от возбуждения члену лишь тогда, когда до капли слизывает весь мёд с живота и груди.       Обводит кончиком языка вокруг головки, добавляет сладкого и берет её в рот полностью. Посасывает, как леденец, щекочет языком, сдавливает зубами, спрятанными под губы…       Оргазм лишает осознания. Такой силы наслаждение легко сравнить со смертью. Он не помнит, где он, с кем он, почему оказался здесь. Где это — здесь… Всё, что его волнует — волны удовольствия, прокатывающиеся по члену и затапливающие всё существо.       Когда волны проходят, разум возвращается в тело. Первое, что он ощущает — нежные поцелуи в глаза, и понимает, что зажмурил их накрепко. Открывает — и видит склонившееся над ним лицо Окделла. Оно наполнено чем-то, чего раньше в нем не было, словно светится изнутри.       — Тебе понравилось, — он не спрашивает, он утверждает. — Мне тоже.       — Но ты же… — Рокэ переводит взгляд на изрядный горб в штанах Дика.       — Не страшно. Мне хорошо, когда тебе хорошо. Но я надеюсь, что ты захочешь продолжения, и я все-таки получу свою порцию удовольствия.       Ричард держится чуть насмешливо, словно хочет снизить градус испытываемых ими чувств. Алва видит в нем отражение себя самого. И понимает, насколько может быть неприятным такое поведение.       — Мне было очень хорошо. Думаю, что меня хватит и на второй круг. Чуть позже. А пока… сними с себя уже эти тряпки!       Дик смеётся, но раздевается.       Улечься головой на голую грудь много приятнее, чем на ткань. У Дика мало волос на теле, а те, что есть, светлые и почти незаметные. От этого его кожа кажется то ли мраморной, то ли бархатной… Наверное, зависит от того, как падает свет, думает Рокэ.       Он старательно не смотрит ниже пояса, понимая, что это глупо. Что там есть у Окделла такого, чего бы не было у него самого и прочих мужчин? Вот именно, все у всех примерно одно и то же. Но отчего-то одолевает смущение.       «Тоже мне, девственница в первую брачную ночь!» — мысленно рычит на себя Алва. И опускает взгляд.       Дик-младший безусловно неплох. Размером под стать Дику-старшему, ровный, плотно прижатый к животу.       Во рту скапливается слюна. Интересно будет попробовать его так, как он сам его попробовал чуть раньше. Но не сегодня.       Рокэ признаётся себе, что волнуется о том, как всё получится в первый раз. Тем более, с таким… впечатляющим размером.       От беспокойства его отвлекает рука, ласкающая спину. Ричард словно хочет изучить на ощупь каждый шрам, каждый рубец. Разгладить их, стереть с тела. Жаль, что это невозможно. Зато очень приятно.       От этой невинной ласки становится очень спокойно. Как, когда так получилось, что Окделл из мальчика, словно созданного для упражнений в остроумии, превратился в умного и надёжного молодого человека. Которому хочется доверять. И довериться.       — Хочешь спать? — Ричард понимает молчание по-своему.       — Нет. Задумался о тебе. Как ловко ты меня провёл своим притворством. И не притворяешься ли сейчас. Впрочем, даже если притворяешься, мне неважно. Разберусь по ходу дела.       Юноша неопределённо хмыкает. Берет его за руку и кладёт её на свой всё ещё не угомонившийся член.       — Он тоже притворяется?       Под рукой упругая твёрдость, спрятанная под тонкой бархатистой кожей. И эта твёрдость очень заинтересованно подёргивается под его рукой.       — Юноша, меня живо интересует вопрос, почему в вашей комнате оказался мёд. Вы такой сладкоежка? — Алва берет нейтральный тон, пока его рука осторожно поглаживает твёрдое и незыблемое окделловское достоинство.       — Объяснение очень простое, монсеньор. Я рассчитывал на вашу компанию этой ночью. А вы предпочли устроить этот фарс с побегом.       — То есть, вы заранее планировали обмазать меня и облизать? — бровь Рокэ привычно выгибается.       — Скорее, мечтал. Но вам ведь понравилось! — в голосе Дика звучит упорство и, кажется, обида.       — Ещё как понравилось, я и не собираюсь это скрывать. И, кажется, не против продолжить в том же духе.       Похоже, настроение Дика-младшего по руке передалось Рокэ-младшему. Он встал и требовал к себе внимания.       Ричард смотрит на него, и во взгляде такая откровенная похоть, что Рокэ чувствует себя течной кошкой. Ему бы возмутиться, сказать, что юноша слишком много себе позволяет… но гораздо больше хочется узнать, что ещё может себе позволить этот юный наглец.       — Хочу тебя!.. Сейчас. Позволишь?       Ричард надвигается на него, неторопливо, но неудержимо. Рокэ понимает: если он скажет «нет», Окделл остановится. Но зачем, если им хочется одного и того же.       Один поцелуй способен заменить множество слов. И они целуются, рассказывая друг другу, как рады заменить страх, недоверие, непонимание на страсть и нежность.       Дикон снова ласкает Рокэ, выдыхает его имя в шею, в ключицы, в солнечное сплетение.       Оглаживает ласково, но твёрдо, как нервного коня. Трогает за мошонкой, добирается пальцами до того самого места…       «Да каких кошек, Алва?! — снова одёргивает себя Рокэ. — Задницу твою он трогает, анус, как изъясняются съентифики! Очередной приступ девственности, будь он неладен!»       Ричард чувствует, как любовник напрягается, и убирает руку.       — Не убирай, это было приятно. Просто меня смущение не к месту одолело. Что бы тебе про меня не наплёл Штанцлер, с мужчинами я не был. Никак.       Тогда Дикон укладывает его на спину, целует везде, добирается до сосков, которым до сих пор почти не уделил внимания; вылизывает их, покусывает, трёт пальцами и снова лижет… Рокэ сам много раз ласкал женскую грудь, но не представлял, что такое — так приятно.       Он снова возбуждён, снова хочет всего и сразу, но Ричард не торопится.       Берет со столика кувшинчик, вытаскивает пробку, льёт что-то на ладонь.       — Это масло. Чтобы было скользко.       Смазывает зад Рокэ и свои пальцы.       — Я сначала пальцами, чтобы растянуть. Так будет меньше боли.       — Страшусь спросить, юноша, откуда столько опыта.       — Лаик — закрытое учебное заведение, женщин туда не пускают даже в качестве прислуги. Приходилось выкручиваться. Нет, я не скажу, было у меня или нет, и если было, то с кем. Расслабьтесь.       Намасленный палец проникает внутрь. Ощущение не из приятных, но и не болезненное. Начинает там двигаться, покачиваться из стороны в сторону, пробираться все глубже.       — Не больно?       Рокэ отрицательно качает головой.       — Хорошо, тогда я двумя…       Два пальца ощущаются сильнее, это неприятно, почти больно. Но Ричард не спешит, шевелит ими очень осторожно, словно старается что-то нащупать. Видимо, безрезультатно, так как добавляет третий палец…       Рокэ неприятно, но он терпеливо ждёт. Должно же быть что-то в этой кошкиной гайифской любви, что о ней столько болтовни и слухов. Не просто так же написано столько скандальных романчиков и поэм на эту тему, и во всех об этой форме страсти говорится, как о чем-то восхитительном и незабываемом.       — Что ты чувствуешь? Не молчи.       — Неприятно. Но терпимо.       — Сейчас, подожди, я найду то место…       Дик как-то по-особенному поворачивает руку, и пальцы как будто поглаживают с небольшим давлением какое-то ужасно чувствительное место внутри. Все в Алве замирает в предвкушении повторения этого ощущения. Оно яркое, сладкое, его хочется ещё и ещё.       — Сделай так ещё раз, — просит он своего юношу.       Юноша охотно повторяет.       Когда из горла Ворона вырывается стон, Дик убирает руку.       Рокэ смотрит, как он смазывает себя, и добавляет масла ему. Как поднимает его ноги себе на плечи. Как приставляет налитой кровью член ко входу (хоть для этого и приходится изогнуться). Как медленно, очень медленно входит им внутрь…       Это больно, и удовольствие, испытанное от пальцев, моментально уступает место ужасному ощущению растяжения. Как будто нечто хочет прошить его насквозь, разорвать надвое…       — Потерпи, мой хороший, первый раз не только девушкам больно… Дыши, не зажимайся…       Дикон целует в губы, вылизывает шею, кусает плечи, бормочет всякую ерунду о том, какая дивная у Рокэ кожа, какие изящные ключицы, как ему нравится его шея… Все это сопровождается ласками поцелуями, укусами — чем угодно, что может отвлечь от боли первого проникновения. Продвигается вперёд крошечными толчками, по чуть-чуть, оглаживает сильные бедра и продолжает уговаривать не зажиматься.       Рокэ усилием воли расслабляет мышцы живота, ягодиц и бёдер. Внутренние мышцы от этого словно что-то отпускает. Боли становится меньше, но она все равно ощутима. Он уговаривает себя не подавать виду, что ему неприятно, в конце концов, Ричард не виноват, что ему попался неопытный любовник. Он и так сдерживается изо всех сил. Возможно, потом, если они поменяются местами, ему тоже понравится. Но пока Рокэ чувствует себя обманутым и разочарованным.       Боли нет. Рокэ открывает глаза и даже не может вспомнить, когда зажмурился. Ричард Смотрит ему в лицо, переносит вес на одну руку, второй вытирает ему слезы.       Не отрывая взгляда от несчастного лица Алвы, отступает и снова двигает бёдрами вперёд.       Рокэ не удерживает стона боли.       — Я понял! — восклицает Дик. Снимает длинные ноги с плеч, по очереди целуя лодыжки, тянет любовника немного ниже, прижимает ему ноги к груди. Не сильно, только чтобы изменить угол проникновения. — Говори, что будешь чувствовать.       И толкается внутрь.       Говорить не приходится, да и невозможно! Потому что перед глазами врывается сноп искр, а из груди рвётся совсем другой стон — стон наслаждения.       Ричард издаёт удовлетворённый смешок.       — Вот так оно должно ощущаться при каждом толчке, понятно?       Рокэ не отвечает, ему бы не забыть, как дышать, да и на Дикона хочется смотреть не отрываясь. В его глазах смех сменяется похотью, которая, смешиваясь с нежностью, превращается в любовь.       Дику хочется двигаться стремительно, вбивать любовника в кровать, но воспоминания о прошедшем вечере настигают и не позволяют резкости. Он не позволяет себе сорваться, двигается плавно и томительно-неторопливо. Он использует всю свою выдержку, чтобы не напугать, не поранить, не причинить вреда.       И все же, когда Рокэ начинает сам двигается навстречу, когда его нетерпение становится недвусмысленным, он увеличивает темп и добавляет напора. Похоже, его любовнику это приходится по душе, так как он моментально подстраивается и довольно стонет.       Ричард, чувствует, что на грани. Ему не хочется кончать одному, и он ласкает его член рукой в ритме толчков.       Им хватает пары минут, чтобы кончить, и Дик счастлив, что у них получилось одновременно.       Вода и полотенца на столике тоже оказались кстати. Засыпать в поту и семени — сомнительное удовольствие. Зато лежать в обнимку, ласкать друг друга просто так, без расчёта на продолжение плотских подвигов — удовольствие, которое не может подвергнуться сомнению.       Силы любовников на исходе. Как физические, так и душевные. Поэтому, когда Окделл натягивает на них одеяло, и нахально целует Алву в аристократический нос, последний испытывает лишь чувство глубокого удовлетворения. Он утыкается лбом в плечо Ричарда и позволяет себе просто заснуть.       Дик слушает ровное дыхание своего… кого? Любовника, монсеньора, маршала — все это вместе и ещё немного больше, о об этом он не будет пока думать. Они оба получили хороший урок за эти дни. И получили друг друга, что много важнее.       Убедившись, что сон Алвы крепок и спокоен, Ричард встаёт с постели и подходит к окну. День заканчивается, а они даже не заметили, что всё время провели в спальне. Закат окрашивает небо розовым, алым и оранжевым. «Здесь, дома, закаты много лучше, чем в Олларии. Или в Саграннах. Или в Варасте, — думает он. — Вот бы остаться здесь навсегда и не думать о чести, долге и войне».       Конечно, это лишь мечты, но утром они вместе с монсеньором что-нибудь придумают. Конецъ!