В плену у пленника

      Утро Рокэ Алвы начинается с того, что его гладят по спине. Он чувствует ещё сквозь сон как уверенные, но ласковые пальцы проходятся по всем шрамам, скрытым под полотном нательной рубахи. Он никогда и никому не признавался, как эти рубцы требуют внимания, как страшно зудят на перемену погоды и как же приятно, когда их вот так поглаживают.       Он помнит, что должен быть зол, что было что-то, за что он должен убить Окделла, но пока он вот так делает, даже думать об этом не хочется.       — Рокэ, ты уже проснулся, я вижу по шее и плечам. Доброе утро. Ты даже не представляешь, насколько ты красив, — в их ситуации вообще не до комплиментов, но красота Алвы не та вещь, которая будет даром сдавать свои позиции.       Внешностью такого пленника хочется восхищаться, становясь рабом его красоты, какая бы власть у тебя не была. Шёпот греет шею и ухо, обращение по имени и на «ты» не вызывает и тени возмущения. Но все равно, есть что-то, о чем нужно вспомнить. Что-то, из-за чего он не должен наслаждаться ни прикосновениями, ни вообще присутствием Ричарда Окделла рядом с собой.       Алва переворачивается и видит склонившегося над ним Дика с опухшим скривившимся носом и синяками вокруг глаз.       Воспоминания о прошедшем вечере топят с головой.       Нет больше ни неги, ни неопределённости. Есть ненависть, униженное достоинство и желание отомстить.       — Окделл, я вызываю вас. До смерти.       — Этого не будет, монсеньор. Я не буду с вами драться. Во всяком случае, пока мы на моей земле.       В глазах юноши что-то гаснет, он отодвигается и падает на спину.       — Но сначала, я вправлю вам нос. Видеть не могу это уродство.       — Справедливо. Вы сломали — вы и вправляйте.       А в голосе — вся безнадёжность мира.       Алва становится над ним на колени, прижав ногами руки к бокам. Прежде, чем взяться за работу, спрашивает:       — Вас рвало ночью? Голова кружится?       — Нет, сотрясения нет.       — Не удивительно. В вашей голове никогда не было чего-то, что можно было бы сотрясти. Будет больно.       Он не предлагает кричать, как когда-то давно, когда вскрывал ему нарыв на руке. Словно в прошлой жизни.       Берётся большим и указательным пальцем за спинку носа, тянет его вниз и вбок. Не резко, как сделал бы кому-то из своих, а неторопливо, желая доставить максимально неприятные ощущения.       Из зажмуренных глаз Окделла катятся слезы. Прелесть какая!       — Прикажите принести корпии, необходимо зафиксировать хрящ тампонами.       — Позже. Вы же не хотите, чтобы вас здесь увидели?       — Полагаю, это вы должны не хотеть, чтобы меня здесь увидели. Сколько интересного я мог бы теперь рассказать о вас вашим недоброжелателям. И, возможно, расскажу. После того, как убью вас.       — Воля ваша. Однако объясните мне, с чего вы вчера на меня бросились, как багряноземельский лев на какую-нибудь антилопу?       — Вы убили моих людей.       Он мог бы притвориться, что простил унижение, тем более что мальчишка сам сожрёт себя лучше, чем сделает это кто-либо другой. Вон, уже начал. Но смерть… Это единственное, что по-настоящему непоправимо.       — С чего вы взяли?       Окделл ошарашен и возмущён, и, кажется, на этот раз искренне.       — Вы предупредили, что за попытку побега убьёте одного из кэналлийцев. Я спросил вас, кого. Вы ответили, что всех.       Окделл стонет, обречённо, но и с облегчением.       — Я приказал всех их выпороть. Кроме того парня, который захотел остаться. Им выдали по десять плетей, и я велел Колину не усердствовать. Неужели я так впечатлил вас, что вы поверили такому примитивному шантажу?       Сказать, что Алва в шоке, значит промолчать.       — Знаете, Окделл, я вас действительно ненавижу. Вы за три кошкиных дня сделали из меня идиота, истеричку и почти шлюху.       — Добро пожаловать в клуб. Не всё же вам быть объектом ненависти, надо же побывать и с другой стороны, — Окделл усмехается, но ему явно не очень весело.       — Думаю, я воздержусь пока от вашего убийства. Раз уж вы вроде как не виноваты в том, из-за чего я хотел вас убить. Лежите, вы вчера пострадали сильнее, чем я. Во всяком случае, выглядите хуже.       — Это вы себя ещё в зеркале не видели.       — А вы — себя. Просто поверьте на слово, я много носов и ломал, и вправлял. Ещё несколько дней вы будете похожи на хорька. С опухшим носом. А от царапины на лице всегда крови много. Может быть, даже шрама не останется.       Он освобождает Ричарда от своего веса и укладывается рядом.       Молчание начинает раздражать, и он поворачивается лицом к Окделлу.       — И что теперь?       — Не знаю. Вы действительно теперь в состоянии разрушить мою жизнь. И убить тоже. Кстати, если решите не убивать, я тоже могу подпортить вам репутацию. Правда, вас, наверное, такие мелочи не волнуют.       — Рассказ о том, как Кэналлийский Ворон был в плену у своего оруженосца станет гвоздём сезона. Даже не мечтайте, что такое может остаться между нами. Весь замок плюс мои люди видели и знают почти всё. Если думаете, что им можно запретить болтать и рассчитывать на исполнение запрета, то перестаньте так думать. Склонность к сплетням неискоренима в людях. Так что всё, что мы можем — дать им правдоподобную версию того, что произошло этой ночью и почему у нас с вами рожи битые.       — Потому что мы подрались, конечно. После того, как вы попытались бежать, а я вас поймал, это вроде как даже в порядке вещей. Мы подрались, выяснили, что произошла ошибка, заснули в одной постели. Одетые. И все это правда. Просто несколько видоизменённая.       — Окделл, кто вас научил так ловко врать?       — Это слишком долгая история, чтобы рассказывать её днём и трезвым. Если доживём до Олларии, спросите меня ещё раз.       Разговор иссяк, а они почему-то так и остались лежать в постели. Ненависти больше нет, она переплавилась в какое-то странное чувство, сродни благодарности. За что он мог бы быть благодарен Окделлу? Разве что за фантастический всплеск эмоций. Чего-чего, а скуки тут как не бывало.       — Ричард, а все- таки, почему вы не пошли до конца? Я имею в виду, когда хотели взять меня силой.       Юноша заливается краской. Закрывает детским жестом лицо ладонями, спохватывается, убирает руки. Но глаза оставляет зажмуренными.       — Я вообще не должен был… Впрочем, я уже, кажется, язык оббил об эту фразу…       Он открывает глаза и смотрит на Рокэ прямо и грустно.       — Я не хочу и никогда не хотел так. Я бы хотел, чтобы вам нравилось…       — Мне не даёт покоя вопрос: вы оказались одним из тех мальчиков, что попали под тлетворное влияние эсператистских святош?       — Нет, герцогского сына, а потом малолетнего герцога никто не посмел бы тронуть. У Нэн, моей няни, был внук. Голос у него был, как у найери, казалось, мёртвые поднимутся от счастья, когда он пел. Вот он был любимчиком отца Маттео. Нет, вы не подумайте, его не били, не насиловали… Выглядел вполне довольным жизнью и привязанным к своему благодетелю. Мы дружили тайком от всех. От матушки, в первую очередь. Уже когда мы стали старше, он однажды рассказал мне, как любит его отец Маттео. И признался, что сам уже давно его не любит. А перед моим отъездом в Лаик пришёл ко мне ночью…       — Церковный служка соблазнил герцога? Звучит, как сюжет пошлой комедии.       — Замолчите! — Окделл шипит, как закатная кошка. — Он единственный, кому ничего от меня не было надо, кто пришёл не требовать, а давать. Он сделал меня счастливым, хоть на несколько часов.       Алве, должно быть впервые во взрослой жизни, становится неловко от того, что он прокомментировал чужие чувства.       — Я тоже хочу задать вам вопрос, раз уж ответил на ваш. Мне говорили кансилльер и Её Величество, что вы растлили Джастина Придда, а потом прислали картину с Марком и Лаконием его семье. Это правда?       — Ни одного слова правды нет в этой сплетне. Он привязался ко мне, как к старшему товарищу. Я привязался к нему, как к младшему брату. У него была любовница, и я даже предполагаю, кто именно. Потому что она же должна была бы быть и моей любовницей… Для того, чтобы знать, как выглядят наши тела. Это был отличный удар! Столько поражённых разом! Придды получили славу детоубийц. Я — подлеца, который избавился от любовника столь жестоко. А Джастин просто получил пулю в сердце…       — Я сочувствую вашей потере, эр Рокэ… — в голосе мальчишки звучит печаль, и Алва в неё почему-то верит.       — Не стоит, юноша. Мою жизнь сопровождают сплошные потери, никакого сочувствия не хватит. Лучше скажите, вы что, вправду увлечены мною?       Молчаливое сопение и красные уши отвечают лучше любых слов.       — Зря. Все, кому я дорог, все, кто дорог мне, предают меня или умирают. А я остаюсь. Так что бросайте это дело, Окделл и влюбитесь в кого-нибудь более подходящего. В королеву, например…       У Ричарда вырывается смешок.       — Поздно спохватились! Я уже был в неё влюблён. Пока она не назначила мне встречу в том монастырском саду. Знаете, ведь один лжец всегда увидит другого лжеца. А королева даже не очень старалась. Как удобно, когда тебя считают глупым. В общем, в тот день меня постигло жестокое разочарование. Я понял: всё, что говорит Её Величество, нужно воспринимать наоборот. И тогда вы получались честнейшим и достойнейшим человеком.       Теперь уже очередь Алвы фыркать от смеха.       — Ричард, а вы снова начнёте ломать комедию, когда мы вернёмся в Олларию? Будете прикидываться надорским дурачком?       — Я пока не думал об этом. Возможно.       — Поприкидывайтесь ещё немного, хорошо? Я намерен использовать ваши тёплые чувства для личной выгоды. Подкинете пару мыслишек кансилльеру — и можете резко умнеть.       Теперь уже оба смеются. И это хороший смех.       Из взгляда Дика уходит обречённость, он теплеет, наполняется чувством. Серые глаза темнеют от вернувшегося и сдерживаемого желания.       — С удовольствием, — он всем телом подаётся к Рокэ. — А теперь иди ко мне, давай попробуем по-другому.       Он тянет к себе Алву медленно, давая возможность без труда вырваться из захвата крепких рук.       Рокэ смотрит на него с улыбкой, и в ней все: и прощение, и извинение, и напоминание о том, как им было хорошо и тепло вместе. И разрешение повторения.       Но Дикон не готов повторять свои ошибки.       — Не возражаешь?       Рокэ не возражает. Позволяет привлечь себя, уложить на широкую грудь, отвести волосы от лица.       Позволяет целовать губы и, наконец, слизать остатки запёкшейся крови. Ричард целует быстро, отрывисто, но от этого не менее горячо. «Нос, — понимает Алва. — Дышать ему приходится ртом».       Позволяет осторожно перевернуть себя на спину, нависнуть сверху. Окделл кажется огромным, его рост, мощь — всё это больше не угрожает Рокэ, но обещает защиту и поддержку. И очень много удовольствия. В выдержке и выносливости юноши он уже успел убедиться.       Дикон задирает рубаху и прижимается губами к животу. Ведёт ими горячо и влажно вверх, вслед за исчезающей тканью. Отрывается, чтобы помочь любовнику от неё избавиться. И, отбросив, не глядя, в сторону, обхватывает губами кадык.       Ощущений такой силы Рокэ ещё не доводилось испытывать. Оттого ли, что все эмоции обнажились и раскалились до предела в эти дни; оттого ли, что к Дику, в отличие от всех своих любовниц, он неравнодушен. Да, у него до сих пор не было опыта с мужчинами, но раз уж ему приписали и Джастина, и самого короля, то почему бы и нет?       «Оправдываю репутацию», — с внутренним смешком думает Алва прежде, чем окончательно растерять мысли и провалиться в удовольствие.       Кажется, что все его ощущения сосредотачиваются там, где находятся руки и губы юноши. А он, кажется, решил не оставить незацелованным ни кусочка кожи выше пояса штанов.       Но этого уже слишком мало. Рокэ хочет больше, хочет рук и губ ниже… Хочет всего. Но не просить же!..       Ричард, похоже, и сам уже еле сдерживается. Во всяком случае, завязки штанов дёргает нервно, чуть не затянув узел вместо того, чтобы его распустить. Рокэ хочет помочь, но его руки мягко отводят в сторону.       — Я сам. Приподнимись.       Штаны отправляются следом за рубахой. Ричард оглаживает обнажённые бедра Рокэ, очерчивает пальцами подвздошные кости…       И ведёт языком по паховой складке вниз.       Алва стонет низко, до хриплого призвука в конце. Когда Дикон разводит в стороны его ноги, не только не сопротивляется, а наоборот, раскрывается так широко, как только возможно. Ему немного неловко от непривычной позиции и от того, что не он ведёт в этой игре. Но и менять что-то он не готов. Не сейчас. Не сегодня.       Может быть, вообще никогда.       Дик воспринимает его раздвинутые ноги, как приглашение. Устраивается между ними, легко касается губами мошонки и напряженного ствола. А потом надевается ртом на член.       Рокэ кажется, что он сейчас взорвётся от переполняющего удовольствия. Ему не хватает пары секунд, когда Ричард выпускает изо рта его «клинок».       Смотрит вопросительно: всё ли хорошо, всё ли тебе нравится?       Алве нравится всё. Он даже не понимает, чего ему больше хочется: кончить или чтобы эта пытка удовольствием не кончалась никогда.       Видимо, всё написано у него на лице, потому что юноша ухмыляется весьма самодовольно.       — Подожди, сейчас будет ещё лучше.       Он тянется к столику с другой стороны кровати. На нем умывальные принадлежности, небольшой кувшинчик с притёртой пробкой и глиняный горшочек, похожий на тот, в котором находился мёд во время памятного завтрака.       Окделл снимает с горшка крышку и по спальне действительно плывёт аромат мёда. Подносит посудину к лицу Рокэ, погружает в тягучую сладость указательный и средний пальцы.       — Хочешь?