Судьба

Очевидно сложно отказаться от своей жизни. Жизни, не существования. От всего, чего ты долгие годы добивался и зарабатывал потом и кровью, даже если вся вселенная своими огромными силами пытается у тебя это забрать. Поэтому несмотря на свои слова сложно отказать последнему человеку на своей стороне в последнем вечере вместе. Сказал бы кто Кэйе что Дилюк будет так себя вести еще месяц назад — не поверил бы. Он, конечно знает, что братишка ребенок, не слишком разбирающийся в людях и самом себе, и знал, что грубость в нем — напускная, и стоит залезть немножко глубже — и он все то же заботливое, теплое солнце. Однако то, что Кэйа в такой беде внезапно разрушило практически всю его грубость и гордость. Неужели он правда так дорог? Или Рагнвиндр просто хочет остаться таким в воспоминаниях? Кэйа не знал. Не знал, но не хотел отказывать себе в таких уютных моментах. — Дилюк… Ты ведь понимаешь, что такого меня больше не увидишь? Это будет совсем другой человек… Если все еще человек. Дилюк вздыхает и опускает голову. Сжимает свои плечи крепко, впивается в кожу ногтями. Вот-вот порвет рубашку. — Зачем ты это говоришь? Хочешь сделать мне больно? У тебя получается. Кэйа вздыхает за ним. — Я ведь предатель. Я не заслуживаю быть здесь. Я вообще не должен быть. Только разруху и боль несу. Ты тогда поступил правильно, совершив только одну ошибку. Ты должен был закончить- — Хватит. — не злобно. Не равнодушно. Надрывно. Кэйа только вскидывает брови от удивления. Он ведь чистую правду говорит, а Рагнвиндр так любит правду. Что же не так? — Ты прекрасно знаешь, что я о тебе думаю. — Как же я должен узнать, если ты со мной разговаривал, как с последним подонком? — Ты же у нас великий читатель людей. Заметил же. Кэйа скалится, и готовится ответить, вдыхает воздух и чувствует, как в нем кипит то ли злоба, то ли обида, то ли все вместе. — Прости. Кэйа захлопывает рот. Хочется уйти в комнату и подумать. А что, в целом, останавливает? — Спокойной ночи. — хлопает по столу и направляется к спальне. — Не уходи. — Дилюк говорит в стол, зарывшись руками в волосы, не в силах поднять взгляд. Сколько он лелеял свою обиду, а сейчас что? Просит, словно маленький ребенок. Словно тот ребенок, которого оставили одного в дождь в незнакомом месте. Да, он теперь понимает Кэйю. Осуждал, но ведь не ему вершить судьбы других людей. Этим уже занялись другие существа. — Чего? — Он правда это произносит? Рагнвиндр сорвано выдыхает. — Не уходи… Пожалуйста. — Архонты, ну что ты как дитя малое. — Альберих разворачивается и подходит к столу, где они сидели. — Кэйа… — тянет руки к другу, судорожно хватает чужую ладонь. Кэйа поджимает губы. Обнимает мягко. Он всегда мягко обнимает. Как жаль, что из-за своего решения Дилюк не почувствовал этого вдоволь, столько, сколько бы хватило на следующую вечность. Много о чем жаль. Только вот поздно уже. Слишком поздно. Дилюк еще не верит в то, что ничего нельзя изменить. Но если даже путешественник ничего не смог сказать, то пора бы уже это принять. — Может… Может мы сможем… — Дилюк, забудь. Все со мной будет в порядке, просто далеко от Мондштадта. — Кэйа мягко гладит по спине. Знает ведь, что не будет. — Врешь! Ты как всегда врешь! Мужчина тихо смеется. И правда ребенок. — Не переживай. Ты что, меня не знаешь? Да я со дна Бездны выйду сухим. Рагнвиндр старается всхлипнуть как можно тише. Неправильно. Да все здесь, блять, неправильно. Живучий, как собака, Кэйа, мучается от боли. Превосходный капитан, бившийся со всем, что движется, замирает посреди битвы. — Эй, ну я же здесь. — присаживается на колено и вытирает слезы. — А ты уже панихиду устраиваешь. — Вечер заканчивается. — Ночь впереди! Разве это не твое время? Дилюк берет себя в руки. Надо же, прокляли не его, мучается не он, а его еще успокаивают. Ну так ведь нельзя. — Да. Да, ты прав. — Ну так. Сходим на мыс Веры? — Кэйа улыбается так очаровательно, а глаз-звездочка будто мерцает в приглушенном свете. Дилюк натянуто улыбается и кивает.

***

Мужчины присаживаются на край мыса. Невероятно красиво. — Давно мы здесь не были. — Кэйа смотрит на звезды. Может, небо все-таки его услышит? — И правда. Помнишь, как мы здесь впервые оказались? — Конечно. Ты тогда чуть не свалился, ха-ха! — Альберих похлопывает брата по плечу — Все-то ты помнишь. Кэйа помнит каждый дорогой сердцу момент. Тогда он жутко испугался. Бегал вокруг маленького Дилюка как ошпаренный, пытаясь помочь во всем, до чего добирался. Он так чертовски боялся остаться один. Он так боялся не уберечь Дилюка, что если бы тот свалился, он бы, не раздумывая, прыгнул за ним, и ни на секунду бы не пожалел о своем решении. До Кэйи начинает доходить. — Ты ведь тогда так заботился, потому что боялся потерять. Представь… Как я себя чувствую сейчас. Кэйа выдыхает. Опять тяжелые разговоры. Но когда, если не сейчас разговаривать? — Много воды утекло. Мы совсем другие. — Разве если бы мы так изменились, мы бы сейчас сидели здесь? Альберих пожимает плечами. — Ты прости, что я столько… Что я такой нытик. — ухмылка, — это я тебя должен успокаивать и заботиться. Кэйа поджимает губы. Ничего он не должен. Кэйа совершил столько ошибок, что успокаивать братишку — сущее благословение. Это означает доверие. Это разрушает одиночество. — Плачься, сколько нужно. Пока я рядом. И Рагнвиндр в очередной раз льнет к чужим плечам и утыкается в рубашку. Он никогда не стеснялся своих эмоций. Даже если и стоит стесняться — сейчас не время. Кэйю разом протыкают миллионы иголок. Тело немеет. Хорошо, что Дилюк сейчас не замечает. Потому мужчина впивается пальцами в землю, и, кажется, отламывается кусок ногтя. Он беззвучно сжимает зубы и зажмуривается. От страха и безвыходности из глаз текут слезы. Дилюк учтиво стирает их со щек. Не замечает. Оно и к лучшему. Не стоит портить хотя бы это. Героических усилий стоит не издать ни звука, но Кэйа справляется. Рагнвиндр наконец полностью спокоен, подводится, чтобы идти домой. Кэйа все так же сидит. — Иди домой, Люк. Я догоню. — Почему? — Дилюк наконец замечает руку, вцепившуюся в землю до белых костяшек и широко открывает глаза. — Тебе плохо… Всегда он такой. Всегда заботится обо всех кроме себя. Конечно, кто бы говорил, но сейчас… Все по-другому. — Я сказал, иди домой. — Кэйа. Альберих рычит. Что за глупый мальчишка. — Просьба вроде не сложная. Уж будь добр, послушайся братишку и иди спать. Дилюк подходит ближе. Присаживается. — Этот братишка — гребанный идиот, почему-то позволяющий к себе так относиться. — Дилюк кладет свою руку на чужую. Чувствует влагу. Смотрит. Даже в ночи, когда любой темный предмет кажется черным, чужая кровь темнее пустоты. Темнее самой черной ночи. Тогда Дилюк осознает. Смотрит своими ясными глазами на руку, и наконец осознает. Понимал он и раньше, но принятие того, что Кэйа больше не человек пришло только сейчас. Кэйа не смотрит. Боится. Это то, из-за чего он однажды уже потерял все. — Столкни меня. Не жди, не думай, просто столкни. Нам обоим будет легче. Всем будет легче. Но это больше не относит Рагнвиндра в собственную злость и непринятие. Это относит его к трупу отца и своим белым перчаточкам, что были измазаны, конечно, не такой, но все еще неестественно темной кровью. Это относит его к мысли, что он теперь должен — обязан — не потерять ни единого человека. Всех уберечь. Всех спасти. И невыносимого Альбериха в том числе. — Что ты лепешь, Кэйа… — вместо отталкивания крепко обнимает. Кэйа прикрывает глаза. Боли уже просто некуда уходить. Он правда до последнего надеялся, что сейчас все закончится. Но нет. Он обречен. На страдания, на безумие, на слишком медленную смерть. — Пойдем. Нужно поспать.

***

Дилюк знает. Дилюк помнит, что Кэйе снятся кошмары. Одна ночь без сна определенно стоит того. Поэтому он тихо присаживается у кровати, когда Кэйа начинает посапывать, и берет его руку в свою. До утра держит ее, но перед рассветом сам засыпает. Не отпускает ни на секунду. — Ты что, всю ночь так просидел? — Альберих протирает глаза и садится. Дилюк молчит и отворачивается, чем вызывает смех. — Дурак ты, Люк. Они еще долго смотрят друг на друга. Молчат. Может, в прошло всего полчаса, но для них эти взгляды тянулись словно годы. Пора. — Нужно идти. Прощай? Дилюк вздыхает так тяжело, что у самого Моракса защемило бы сердце. — Нет. Давай не будем прощаться. Кэйа кивает. Выходит за двери. Рагнвиндру так хочется погнаться за ним, остановить, поговорить еще, хоть минуту, хоть на секунду дотронуться. Но только этой ночью Дилюк осознал все, что происходит. И что сейчас точно нельзя так делать.