Случай

      В маленькой квартире Антона было жутко холодно. Казалось, коммунальщики решили, что раз весна, то в плюс семь за окном должно быть уже достаточно тепло для отключения отопления. Им вторил график обязательных проверок труб, из-за которого отключили ещё и горячую воду.       Антон не мог согреться, что бы не делал. Он укутывался в шерстяные кофты, с трудом надетые друг на друга, носил цветастые плотные носки и огромные шарфы. Но ничего не помогало.       Тепло было лишь под одеялом, и то только через какое-то время, когда место начинало нагреваться от его тела и трения шерсти о хлопок постельного белья. Из-под этого одеяла вообще не хотелось вылезать. Но работу ещё никто не отменял. Поэтому, скрипя сердцем и стуча зубами, Шастун каждое утро в промозглой квартире скидывал с себя слои одежды, делавшие его, по ощущениям, похожим на пекинскую капусту, и старался как можно быстрее запихнуть своё тощее дрожащее тело в холодную, но стильную, одежду. Даже любимые кольца и браслеты в такое время не вызывали ничего, кроме внутреннего визга при соприкосновении ледяного металла с кожей.       Были, конечно, во всей этой ситуации и свои плюсы. Например, Антон перестал чувствовать холод на улице и вообще хоть где-то за пределами дома — почему-то только в квартире его организм вспоминал, что, вообще-то, ему нужно реагировать на температуру. На этом, пожалуй, из плюсов было все.       А вот минусы… Антон каждый день просыпался с разболевшейся от переохлаждения головой, шмыгал носом и подолгу не мог уснуть от того, что его тело бесконтрольно тряслось в попытках согреться. Арс шутил, что зато он останется вечно молодым — эдакая личная криокамера. Антон хихикал ради приличия и желал Попову завести себе свою: может хоть так побудет молодым хоть раз в жизни, а-то ходит всегда старый, будто его заранее забальзамировали когда-то.       В очередной день-без-тепла, который, слава богам, выдался выходным, Антон подумал, что это конец. Он замёрз настолько, что даже пуховое одеяло не спасало.       Шастун, конечно, мог себе накипятить горячей воды, чтобы хоть как-то облегчить ситуацию, или включить обогреватель, на крайний случай. Но в его голове к приходу этой мысли уже выстроился ряд причин, по которым все из выше перечисленного было выше его сил: во-первых, в такой колотун даже обычно приятный процесс принятия душа превращался в сущий ад; во-вторых, радиатор сдох недели две назад, когда не слегка пьяный Дима оставался у него ночевать и случайно перерезал к хренам провод несчастной батареи в попытках сделать с ножом непонятно что; ну а в-третьих, Антону было банально лень.       Он уже представлял, как, подобно отважным альпинистам или героям какого-нибудь фильма про космонавтов, которым не посчастливилось по возвращению приземлиться где-то в Сибири, замёрзнет насмерть, а потом его бренное тело найдут друзья -если вообще найдут — и устроят ему скромные похороны, когда в дверь позвонили. Это было странно. Насколько Антон помнил, он никого не звал. Хотя может и звал, но просто забыл об этом: в последнее время он вообще был будто не здесь — винил, конечно же, Арса холод.       Поднять голову из вороха подушек — задача не из лёгких. Вылезти из-под одеяла — что-то из разряда невыполнимого. Поэтому, не мудрствуя лукаво, Антон пошёл открывать дверь, завернувшись в своего пухового лучшего друга, как гусеничка в кокон.       За дверью его встретила пара удивленных голубых глаз. -Шаст, -улыбнулся Арсений своей невозможной улыбкой, — Ты че это? -И тебе доброе утро, -Антону было тяжело держать открытыми оба глаза, поэтому он смотрел на брюнета одним, перебирая в голове всевозможные варианты того, почему сам граф Попов стоит на его пороге в такую рань в его заслуженный выходной. -Не пустишь? -очки съехали чуть вниз, довершая образ, созданный лукавым тоном его мягкого голоса, который в тот момент, как и всегда в общем-то, казался Антону самым прекрасным, что он слышал в своей жизни. Шастун отошёл от двери, пропуская гостя внутрь, с облегчением вновь отгораживая себя от подъездного сквозняка.       Они уже сидели на кухне и пили чай, который Арс сам себе заварил, по-хозяйски расхаживая от одного шкафчика к другому, когда Попов наконец раскрыл цель своего визита: -На звонки не отвечаешь. -Спал. -Вижу уже, -губ вновь коснулась эта лёгкая улыбка. -А чего звонили-то? -Да так, забей. Неважно уже. -Ясно… -А ты чего такая гусеница? -Холодно, пиздец. -Хочешь, согрею? -и опять лукавство.       Иногда Антон его ненавидел. Ну вот как понять, шутит он или всерьёз? Это обычный флирт, который ни к чему не обязывает, или это прям флирт-флирт, который, ну, тот самый, с намёком? Как блять понять? Шастун понял, что быстрее свихнётся, чем разберётся, поэтому решил рискнуть. В конце концов, кто не рискует, тот не пьёт Боржоми — или как там говорится? А и похуй, в общем-то.       «Да, «-выдохнуть оказалось проще, чем он представлял, а вот вдохнуть обратно уже не получалось — взгляд Арсения изменился. Он смотрел не то хищно, не то с любопытством и удивлением, не то со ступором. Хрен его разберёшь. Но и это перестало заботить Антона, когда длинные тёплые пальцы накрыли его собственные, ледяные, скользнув к запястью. Арсений взял его за руку и повёл в комнату, где аккуратно уложил на кровать.       А потом забрался туда сам.       Арсений-мать-его-Попов, аккуратно сложив очки на тумбочке, залез к Антону-что-вообще-нахуй-Шастуну под одеяло и осторожно приобнял за талию, переплетая ноги — чтобы было теплее. -А теперь? Все ещё холодно? -улыбнулся он, глядя на Антона сверху вниз. -Теперь хорошо, -Антон не мог не улыбнуться в ответ, в который раз ловя себя на том, что безнадежно тонет в этих отчаянно прекрасных синих омутах. Если спасение утопающих — дело рук самих утопающих, то Антон лучше утонет, чем попытается выбраться из той вселенной, что крылась в глазах его «просто коллеги».       Шастун уже давно не чувствовал себя маленьким — с его ростом это было почти невыполнимой задачей. Но в тот момент ему вдруг показалось, что Арс такой дофига взрослый и большой, что сам Антон по сравнению с ним — несчастный карапуз. И это почему-то ощущалось так хорошо и так правильно, что он был готов простить вечеринку бабочкам в животе и сбивчивый ритм заходящемуся в истерике сердцу.       Лишь бы эта рука нежно перебирала его волосы. Лишь бы этот невозможно родной запах щекотал нос. Лишь бы дыхание в унисон.       Лишь бы тепло.