Алхимия

У каждой истории должно быть своё начало. В одной книжке, например, всё началось со света. Как было на самом деле? Чёрт знает, но посмотрите сюда: Улицы этого города…да обычные для Средневековья, что тут сказать. Вон справа, видите, лежат чумные ребята (чёрная смерть ходит по Европе слишком долго, чтобы не начать про это шутить), а слева… если смотреть чуть выше, да-да, где восходит Солнце, идут по узкой тропинке юноши. Только с прогулки возвращаются на свой холм. Жаль, вы не застали, но зрелище удивительное: спускается, значит, группа молодых людей во главе со старым, тучным священником, а миряне и рады расступиться пред ними. У них, у этих священнослужителей, ещё так кресты на шеях трясутся, аж на другом конце города слышно. Это ещё что, потом, значит, подбегают к ним матери с детьми на руках, и так жалобно, плакать хочется, спрашивают:       —Святой, скоро ли черный мор закончится? А он им, насупившись, будто умер кто (хотя может и умер), отвечает:       —Не знаю, матушка. Молитесь, — потом театрально вздымает руки к небу. — Молитесь! И Господь смилуется над вами! Затем обязательно подбежит какой старик и кружит, как коршун, вокруг священника:       — Не уж то Кара Божья! — слёзы проступают у него на глазах. — Антихрист, уже пошёл по земле! Бо-о-оже. А семинаристы то наблюдают, кто просто с грустью, кто присоединяется к представлению, рукой крестя старика. Ей, богу забавные люди, забавные времена.

_______________

А в семинарии стояла страшная жара. Духота затягивала в болезненный сон, прервать который мог только глоток свежего воздуха, о котором на ближайший месяц можно забыть. Преподаватель всё бормочет Писание себе под нос, до тошноты нудно и скучно. Дазай окинул взглядом помещение. Кажется все заняты своим. Славно. Он аккуратно берёт потрескавшиеся и изрядно пожелтевшие на Солнце бумажки, где кажется были отрывки из Евангелия, и обмахивает ими себя, как веером. Благодатная струйка воздуха стала пусть и небольшим, но всё же спасением. Бам. Внезапно в затылок прилетел плотно скомканный комок, судя по всему из бумаги. На мгновение Осаму впал в некий ступор. Он оглянулся по сторонам, но тщетно. Взгляды людей были прикованы к священнику или вовсе упёрты в столы. А рядом с ногой теперь лежал комок, по цвету не особо отличавшийся о его собственного «веера». Дазай осторожно наклонился вниз.       —Проявите уважение, Христа ради, — из-за внезапного голоса учителя шатен почти что упал со скамьи, но быстро вернулся в прежнее положение. Сейчас я как раз проявляю самое что ни на есть уважение. Да будет вам известно, что скука тоже грех. В ответ он тихонько покивал головой, параллельно разворачивая листок. С одной стороны был такой же текст Евангелия, что и у него, а на другой стороне чернилами красиво выведено: [ПОСТЫДИЛСЯ БЫ, БОГОХУЛЬНИК.] Ладно, если первая часть вызывала у парня лёгкое возмущение, то на последней он еле сдерживал смех.       —Осаму, Бога ради, чем вы там занимаетесь?! — священник был не на шутку разозлен. — Неужели так хотите ещё одну неделю провести в карцере? Чтобы ещё раз посмотреть на ваше лицо, когда я имитировал голоса бесов? Наверное.       — Что вы, — он положил руку на сердце, — я раскаиваюсь и глубочайше сожалею.       — То–то же, — самодовольно ответил учитель, после чего продолжил читать. С окончанием урока легче не становилось. Внутри Дазая раздирало чистое любопытство: в их богоугодном классе впервые за многие годы объявился кто-то не менее наглый, чем он. Внезапная конкуренция разжигала интерес. Но для начала хорошо бы выяснить кто среди находящихся в аудитории его неожиданный конкурент. Дазай, поднявшись, стал вертеть головой в поисках кого-то хоть немного подозрительного. Первым же делом он осмотрел относительно шумные компании, но те были чисты. После же прошёлся мимо рядов, даже первых, на всякий случай. И результат был просто удивительным. Осаму даже показалось, что он себе придумал, но находящаяся в тонкой руке бумага напоминала, что нет — это не так. Но…он же вообще не выделяется. И тих, может ещё раз всех осмотреть. И Осаму правда ещё раз проходится мимо парт, на что ученики уже странно косились, но, ожидаемо, подозреваемый был один. Когда около парты вновь остановился вызывающий парнишка, брюнет спокойно оторвал взгляд от книги.       — Чернила, — с улыбкой произнёс Дазай, не выдавая удивления.       — Что, прости? — переспрашивает, постепенно понимая, что почитать уже не выйдет. Шатен, сдерживая смех, ибо тот ещё видимо не до конца понял, указал на свою щёку, намекая, где вытирать. Брюнет тихо выдохнул, в душе принимая, что его раскусили. Так ещё и кто! Молча вытерев щёку тканью, он перевёл взгляд на «собеседника», с неохотой для себя приметив, что тот и не собирается уходить. Какая же заноза. Он уже пожалел, что кинул ту записку.       — Что читаем, евангелист? — увидев, что место свободно, Дазай тут же подсел рядом, внимательно изучая сидящего.       — Изволь поинтересоваться, что ты хочешь узнать из нашей беседы? Подмечу, не очень желанной, — до жути усталый взгляд фиолетовых глаз приковыван к собеседнику.       — Познакомится, разумеется, — простой ответ с такой же простой улыбкой выглядит довольно очаровательно, но глупо, и всё ещё раздражающе.       — Для того, чтобы познакомиться, достаточно знать имя, — он закусил внутреннюю сторону щеки. Выкладывать сведения о себе никогда не казалось приятным. — Достоевский, считаю можно заканчивать. А он неплох. Ну, так считают остальные.       — Тебя явно не учили манерам, — качает головой Осаму, локтями упираясь в парту. Он пододвигается чуть ближе, имитируя живую заинтересованность в строчках книги.       — А тебя личному пространству, — Достоевский морщится, ибо, омерзения, как бы он не хотел, — не чувствовал. Было интересно.       — Так мы можем помочь друг другу, — Осаму тянется, чтобы тыкнуть в недавно испачканную чернилами щёку. Но руку перехватывают, слегка заламывая палец.       — Знаешь, я очень надеюсь, — он шипит, отводя чужую кисть подальше, — что тебя вернут в подходящее тебе место.       — На трон? — шутка нелепая, но Дазай тихо смеется, всё не унимаясь. — Ты мне ль…       — В карцер, — холодно перебивает Достоевский, закатывая глаза и демонстративно отодвигаясь, намекая, чтобы шатен, наконец, удалился. — Сгинь, я боюсь заразится.       — Чем же? — Осаму хмурится, но не двигается.       — Бешенством, — впервые за разговор брюнет ухмыляется, беря книгу в руки.       — Ну почему, — недовольно дуясь, проныл Осаму, — почему ты не дашь мне шанс?       — Наплевательское отношение к Священным текстам, — быстрый ответ, для Достоевского полностью аргументированный, но шатен ухмыляется, приподнимая бровь.       — Напомни, вдруг я ошибаюсь: кто бросил в меня помятый лист Евангелия? — Осаму змея, ибо это было сказано с таким ядом, что Федор фыркает.       — Это, если ты не знал, называется Божья Кара, — брюнет не отступает, нечего ему делать — проигрывать Дазаю.       — Но ты ведь не Бог, чтобы ее вершить, — спустя пары секунд заминки, тянет Осаму, качая головой, тем самым обнуляя ответ Федора, на что тот скрипит зубами.       — Ушёл, — всё что выдавливает из себя Достоевский, указывая шатену на парту.       — На Рождество подарю тебе книгу правил этикета, — пообещал Дазай, всё же поднимаясь. Какая раздражающая персона, лишь бы больше не подходил.

_______________

Осаму ленив. Он правда не понимает, что сейчас они делали с семинаристами, но ему это даже не было интересно. Прошла пару дней с первого и последнего разговора с Достоевским. И это был первый раз, когда Осаму кто-то так зацепил. Он все искал, что именно, но не понимал. Тот был закрытым, молчаливым парнем. Но Дазай чувствовал, что что-то в этом молчании кроится — а что именно он считал целью узнать. Достоевский всегда что-то искал. В очередной раз осмотрев всех, он подмечает, что брюнет ушел. Губы просто не могут не расплыться в улыбке. Парень стал прогуливать после того самого разговора. Уловив момент, Дазай уходит на поиски парня. Вначале по ближайшим лавкам, а после и по деревьям — может, тот любил лазить? В итоге Достоевский находится около широкого дуба с книгой. Осаму присаживается возле и усмехается — тот улетел в свои мысли настолько, что не заметил присутствия постороннего. По привычке он из интереса заглядывает в книгу и примечает одну нелепость — та перевёрнута. Перегнувшись, он глянул на название, после чего вытянул вытянул её прямо из рук брюнета. Достоевский даже не понял, что произошло, и только спустя пару минут издал странный звук, обернувшись к Осаму.       — Что читаем? — тот же вопрос, что и несколько дней назад. Достоевский хотел было ответить, но тут же понял, что даже не знает, какую книгу взял. Он недовольно нахмурился, хватая её и прижимая к себе.Брюнет с прищуром смотрит на очень нежеланного собеседника. Дазай странный. Он идёт поперек правилам, да и вообще общественным принципам, и делает всё так, как хочет. Нигилист. Не было видно, чтобы он интересовался тем, что происходит, будто он не здесь, а где-то в своем мире. Достоевский, как бы того не хотел признавать, изучал парня. Возможно, у них была бы какая-то схожесть но…нет. Он просто не может быть похож на него. Одна мысль об этом скручивает живот.       — Ты чего хотел? — смирившись со своим положением, спросил Достоевский.       — О чём думаешь? — продолжает Осаму, внимательно рассматривая лицо Достоевского.       — Тебе то что, — брюнет, недовольно поджав губы, поднимает взгляд на листья деревьев.       — Мне интересны твои мысли, — решив не ходить вокруг да около, отвечает Дазай, ловя на себе ошарашенный взгляд. Осаму Дазай, ты — псих.       — Я…– Достоевский думает отвертеться, но что-то просто заставляет развязать язык. — Ищу что-то, что покажет мне смысл происходящего. Не того, что мы учим, — он задумчиво водит ладонью по земле, — мне этого не хватает. Я точно знаю: там есть что-то большее, гораздо более необъятное, чем все знания, полученные за годы службы здесь. Скажи мне, — брюнет переводит взгляд на Осаму, — разве незнание не омерзительно?       — Мы похожи, — Дазай улыбается, а Достоевский хочет оторвать эту улыбку с его лица, ибо не согласен. — Только я ищу другими способами. Точнее…хочу искать, но одному, сам понимаешь, сложно, — ясный намек, но брюнет его просто не хочет замечать.       — Ну так пойди и поищи себе такого же как ты, идиот, — хмыкнул юноша, скрещивая руки на груди.       — Ну так я нашел, — Дазай подползает к Федору, от чего тот морщится и отстраняется. Осаму змей. Он следит за своей жертвой и потом хватает, ненасытно смотря на ту. И Достоевский не хотел быть этой жертвой, но забрел в ловушку. И теперь не выберется.       — Да? — он закатывает глаза, — тогда могу лишь пожелать удачи. Федор такая же змея. Плюется ядом и шипит. Нападает редко, но метко. И Осаму не хочет быть тем, на кого Достоевский нападет.       — Спасибо, она мне пригодится, он ведь упертый, по-хуже осла, — Дазай мурлычет — прячет нутро. Глаза стальные, холодные, но в них есть искра. Достоевский чувствует себя странно в присутствии Осаму. Он ему не приносит комфорта от слова совсем, но, как бы брюнет этого не отрицал, Дазай интересен. Его можно разгадывать, а потом раз — всё у тебя на ладони. И ты теряешься, не понимая: почему ты так просто что-то узнал спустя небольшой промежуток времени. Когда-то Достоевский пытался понять о чем думает Осаму. Он слушал что тот говорит и делает. Но пазл не собирался. Дазай с радостью принимает наказания и не пытается как-то сказать что «Вы всё не так поняли!» как делали многие. Но, кажется, пазл вновь начал двигаться, уже в более правильном направлении. В начале рамочные пазлы…       — Чего же он противится? — Достоевскому нравится игра Осаму, и он её принимает осознанно, усмехаясь.       — Да сам не знаю, цели у нас одинаковые, — Осаму всё продвигается ближе, Достоевский не против, он с усмешкой глядел на того, внутренне думая, как всё-таки будет отвечать, если спросят прямо. Хотя в это верить он всё ещё отказывается — так просто найти единомышленника сложно, ему не могло так повезти.       — Ну так поговори с ним, чего тянешь? Пазл собран уже почти на половину, но чем дальше, тем сложнее — цвета переходят в темные, и чёрт там ногу сломит.       — Он избегает меня и думает, что найдет ответы в дурацких книжках. Пазл вновь рушится, Достоевский хмурится. Как можно что-то искать вне книг, не имея толкового образования? Осознание близко, он вновь берет деталь и ставит.       — А где же ты думаешь ещё искать? — вопрос звучит осторожно, даже тон понижается, будто сейчас зайдёт тема о чем-то другом.       — Как говорят всякие такие, как ты, в волшебстве, — Осаму шепчет это просто с сумасшедшим взглядом. Рука дрогнула, но деталь падает туда, где Федор и не думал, не хотел, смотреть. Осаму Дазай действительно псих.       — Ты совсем спятил? — Достоевский, пусть ещё давно догадывался, правда не хотел думать, что Осаму настолько… Пазл всё усложняется. Очертание вроде ясно, но кто знает что там — в середине?       — Будем называть всё проще. Наука, — Осаму щелкает пальцами, усмехается, и подмигивает собеседнику.– Или как тебе угодно? Ещё можно назвать алхимией, м? Так и вправду выглядит проще. Но все знают, что бывает от этой науки. Они не исключение       — Я был прав тогда, — Достоевский поднимается, в сомнениях глядя на Осаму, — на уроке.       — Ну так ты согласен? Познать безумие во всех красках, — Дазай поднимается следом, протягивая к тому руку, как делали участники театра. Достоевский откладывает пазл, рассматривая изображение и думая, как бы сделать так, чтобы всё вышло. Может, ему положили другой, более сложный, в коробку? Он отступает. Кидает взгляд за спину шатена — их ищут.       — Я должен идти. И тебе советую, богохульник, — холодно бросает брюнет, поправляя одежду и удаляясь. Но Дазай не расстраивается — он знает, что Достоевский подумает.