Сказка

      Их отряд сделал остановку в предгорье могучего Таврского хребта, вздымающегося впереди, прорезая серыми скалами легкую голубую дымку. Сухой южный ветер обдувал его склоны, тревожа мощными порывами высокие степные травы. Рыцари в облегчении подставляли измученные жаром тела этому теплому ветру, кто-то снимал сдавливающие голову шлемы, кто-то стягивал сапоги, проветривая пятки.       Он тоже стащил с головы шлем, почувствовав, наконец, как саднит кожу на лбу, и уселся прямо на траву. Ладони ощутили колючие стебли, в нос ударил пряный запах разнотравья, словно дома, где по стенам развешаны душица, шалфей и зверобой, и листья душистого лавра заглядывают в окно. Но дом был далеко, слишком далеко отсюда.       Слуги принялись собирать хворост. Потянуло дымом от костра. К небу взмыли цветные пологи шатров. Отряд устраивался на стоянку.       Впереди их ждал тяжелый и, возможно, самый опасный отрезок их долгого пути. В узких ущельях Таврских гор скрывались сарацины, внезапные и стремительные, как дикие горные львы. Их доспехи были куда менее прочны, но и не столь тяжеловесны, как доспехи крестоносцев, и это обеспечивало скорость и маневренность арабским воинам.       Предстоящий путь пугал не на шутку. Как он, неказистый лекарь из маленького Ромейского городка, оказался среди толпы крестоносцев, движимых безумием, не иначе, подталкиваемых непонятными ему, образованному горожанину, туманными, призрачными целями?       Он помнил плен, и страшные лица сарацинов, и как на замок, в котором его держали, напало магометанское войско. А потом его освободили латиняне, и он отправлися вместе с их отрядом.  Они врывались в города, жгли, грабили и убивали торговцев и местных жителей.       Он не хотел убивать, видит Бог. Он пытался защищаться, маленький неуклюжий лекарь. Но его, словно сорванный с дерева листик, несло бурным потоком истории вперед, сметая все, пока в конце пути этот поток не обрушится сокрушительным водопадом на стены Золотого города и там, наконец, обретет покой.       Меч, висевший на поясе, мешался, впиваясь рукоятью в бедро. Рука сама потянулась, чтобы отвязать его от пояса и положить на траву.       Слева от него сидел рослый нормандский рыцарь. Его короткая рыжеватая борода смешно топорщилась из-под кольчужного шлема. Нормандец хмурился, смотрел сурово, и как-будто недружелюбно, но через пару мгновений его крупный рот растянулся в добродушной улыбке. Широкая ладонь опустилась на плечо и хлопнула пару раз, чуть не повалив в траву.       — Что, Грек, боишься ты лезть в эти дьявольские горы? Отринь свой страх, Господь с нами! Как только достигнем Благословенной Земли, мы будем под Его защитой.       Грек вгляделся в лицо своего товарища. В пути они уже не первую неделю, а его лицо все еще казалось ему смутно знакомым. Эта широкая добродушная улыбка, эти веселые глаза, отливающие зеленью, лишь на первый взгляд казавшиеся суровыми.       Нормандец провел широкой ладонью по своим заметно отросшим волосам. От шлема они сделались влажными и теперь завивались в крутые бараньи кудри, словно у еврейского мальчишки.       — Скажи, зачем ты идешь? — спросил он Нормандца. — Неужели ты веришь в этот легендарный Грааль?       — Я верю в отцовский меч и свою доблесть, — немного надменно ответил рыцарь. — А Грааль — это все детские сказки.       — Многие из нашего отряда верят в него, — не согласился Грек. — Они думают, что в конце пути, как только мы достигнем Иерусалима, они попадут в Золотое царство. Они действительно верят в это, я говорил с ними.       — Наш отряд состоит из кого попало, — скривил гримасу Нормандец. — Крестьян — больше половины. Еще четверть — монахи и всякий пришлый люд. С тех пор, как полгода назад мы выдвинулись из северных земель, кто только не прибился к нашему войску — разбойники, беглые преступники, искатели лучшей жизни, городские сумасшедшие, нищие, готовые тащиться куда угодно за бесплатный кусок хлеба. Большинство из них ищет легких денег, но есть, конечно, и такие, кто верит, что попадет в Царство Небесное или отыщет чудесный Грааль. Но большинство здесь исключительно ради наживы. Вряд ли они осознают всю опасность, которая нам уготована на пути.       — А ведь речи Папы были так вдохновляюще прекрасны — спасение Гроба Господня от магометанских захватчиков. Освобождение христиан от гнета арабов. Благородная миссия для благородных воинов Креста.       — В словах твоих, мой друг, я слышу слишком много яда, — усмехнулся нормандский рыцарь. — Но по сути ты прав. Мало кем из нашего отряда руководят столь высокие помыслы. Взгляни на этих рыцарей. Они идут за славой и за сокровищами востока. Их мало интересуют Папские проповеди — для них это в лучшем случае очередной турнир, только вместо руки прекрасной дамы — папский перстень, а вместо шелкового рукава — обозы, набитые золотом. Один только старый добрый Пьер Амьенский верит в святое дело крестоносцев, да вот еще, пожалуй, наш несокрушимый капеллан…       Нормандец направил взгляд в толпу рыцарей, среди которых возвышался на черном поджаром жеребце рыцарь-священник в белом одеянии. Лицо его выражало суровость, вот только суровость эта была настоящая, а не напускная, как у Нормандца, готового расхохотаться в любой момент. Капеллан, словно почувствовав, что на него смотрят, пронзил ледяным взглядом сидящих на траве рыцарей. Он восседал на лошади неподвижно, в полном воинском облачении, словно ему вовсе не было жарко под безжалостным солнцем степей. Его рука, одетая в перчатку, изящно поправила висящий на поясе меч, и Нормандец тихо выдохнул. Грек перевел на него взгляд, не без удивления заметив на его щеках легкий румянец.       — Нашего Капеллана едва ли интересует денежная нажива. Но кто способен постичь его мысли? Быть может, ты? — Грек расплылся в ехидной улыбке.       Христианская вера не позволяла ромеям увлекаться мужчинами, как это делали когда-то их предки-язычники, но все же восток в этом отношении был гораздо раскованнее запада, а Грек не был наивным мальчиком, чтобы не знать о том, что творится за шелковым пологом царских покоев, да и не только царских, если быть честным. Латиняне тоже не были так уж непорочны, но мужеложество находилось под запретом Папского престола, и хоть сама церковь была в этом отношении еще как грешна, ни простолюдины, ни рыцари подобных увлечений себе не позволяли. Вот разве что какие-нибудь еретики типа катаров.       Грек знал об этом, и ему даже стало немного жаль своего товарища, ведь он не первый день замечал, как смотрит он на Капеллана.       Рыцарь смущенно покосился на своего собеседника и тут же нахмурился. Его щеки все еще пылали румянцем, и он постарался перевести тему разговора.       — Ну а ты? Зачем ты идешь в Златой город? Ведь ты ортодокс и не подчиняешься воле Папы. Чего искать тебе в Иерусалиме, ежели ты и сам живешь в Константинополе среди роскошных зданий, театров, ипподромов, пьешь на завтрак вино и принимаешь ванны с лепестками роз, читаешь книги на дорогом пергаменте, говоришь на разных языках. И над нами, безграмотными латинянами, втайне потешаешься. О, я наслышан о вас — образованные греки, потомки великих философов, математиков — Платон, Аристотель, Диоген. Видишь, и я кое-что знаю.       — А говоришь, что это мои речи сочатся ядом, — усмехнулся Грек. — Причины того, почему я здесь, тебе прекрасно известны. Вы освободили меня из плена, и мне ничего другого не оставалось, как отправиться вместе с вами в поход.       — Но за эти месяцы ты мог сотню раз бежать. Мы проходили через Ромейское царство, ты мог вернуться домой, но ты не сделал этого. Ты пошел с нами и дальше, а ведь тебе прекрасно известно, какие опасности ожидают нас на пути. А ты даже не воин. Так зачем, ответь мне?       — Вашему отряду нужен грамотный лекарь, — пожал плечами Грек.       — Ты лукавишь, — покачал головой Нормандец.       Грек задумался. В чем его можно было упрекнуть, так это в излишней честности, и он не покривил душой, когда сказал о том, что хочет помогать отряду, спасшему его жизнь, из благодарности, но и всей правды тоже не сказал.       — Чего ты ищешь? — продолжал пытать его собеседник. — Что хочешь найти в конце пути?       Что он хочет найти?       Грек вгляделся в знамена, развевающиеся над их лагерем. Среди них пестрели гербы разных племен. Были здесь и франки, и саксы, и аквитанцы. На одном из полотнищ он разглядел лик, выписанный так искусно, словно его выполнил нездешний мастер. Такие писать умели только ромеи, на его родине. Он вздрогнул. Лик показался ему знакомым. Нет-нет, всего лишь морок, наведенный Дьяволом, но впрочем, знать бы, с кого его писали? Эти тяжелые, томные веки над внимательными темными глазами, южные черты лица, слегка загнутый нос, длинные темные волосы, ниспадающие на плечи. Рисовка была определенно ромейской. Во Франции Спасителя непременно сделали бы золотоволосым и голубоглазым, по образу и подобию Каролингов.       Он тряхнул головой, отгоняя непрошенное видение. Лик на полотнище казался слишком красивым и порочным. А еще он напоминал ему об одном человеке.