Сказка

      Диму бьют по щекам. Вернее, даже не бьют, а шлепают со всей дури. Он сидит на какой-то кровати, его держат за руки, а в глаза немилосердно лупашит свет. Пространство кружится, словно его засунули во вращающуюся комнату. Тошнит до смерти. Кажется, он… А, нет, не кажется. Как стыдно-то… Вот он, тазик, стоит рядом с ним. Только это бесполезно, потому что одежда уже заблевана.       Над ним нависает чужое незнакомое лицо, лезет в глаз запечатанной в перчатку рукой, о чем-то спрашивает, кивает, разворачивает на живот и колет укол. У Димы только одно желание — чтобы выключили свет. Он пробивается сквозь закрытые веки пульсирующей краснотой. Это продолжается ужасно долго. ***       Грек вынырнул из своих воспоминаний. Мысли это были, или же он говорил вслух? Передовой отряд внезапно остановился, и ему пришлось резко натянуть поводья, чтобы не столкнуться с впереди идущей лошадью.       В воздухе засвистели стрелы, посыпались со всех сторон. Послышались вопли раненных. Капеллан что-то коротко крикнул по-французски и выдернул из стремени копье. Вскинув над головой щит, он пригнулся к луке седла и повел своего черного жеребца в атаку. Нормандец последовал за ним, но доспех его был так тяжел, что лошадь с трудом поднималась в гору под тяжестью рыцаря.       Пока всадники медленно пробирались сквозь ущелье, окруженное скалами, из этих самых скал на них со всех сторон высакивали сарацины. Легко вооруженные, они группами окружали крестоносцев, стаскивая их с седел и роняя на землю вместе с лошадьми.       Грек видел, как Нормандец, прорубающий себе путь мечом, увяз, окруженный сразу несколькими противниками. Он хотел поспешить другу на помощь, но прямо над головой у него просвистела стрела, чиркнув по шлему. Другая вонзилась в седельную сумку.       Непривычный к тяжелому вооружению, Грек не носил железных доспехов, ограничиваясь кожанным нагрудником и нарукавниками с металлическими пластинами, а потому был уязвим. Он огляделся. Пространства для маневра вокруг практически не было. Со всех сторон кипела битва. Зажатые скалами европейцы не имели возможности пустить конницу в атаку, но и сарацины не могли использовать свою. Их всадники поджидали европейцев по ту сторону ущелья, и эта встреча не предвещала рыцарям Креста ничего хорошего.       Стрелы продолжали сыпаться со всех сторон. Еще три вонзились в шею его коня. Незащищенную плоть животного пронзило насквозь. Лошадь взвилась на дыбы, и единственное, что он успел сделать — это выдернуть ноги из стремян, потому что уже в следующий миг он вылетел из седла и рухнул на землю, больно ушибив ребра.       Грек вскочил на ноги, ухватившись за крестообразную рукоять меча, лихорадочно озираясь вокруг в поисках своих товарищей, но ни Нормандца, ни Капеллана поблизости не было. Вдруг откуда ни возьмись на него выскочил здоровенный турок. Он со свистом замахнулся на него своей саблей, и Грек едва успел выставить защиту.       Его противник был намного сильнее и вдвое крупнее, исход боя был заранее известен. Еще несколько лихорадочных ударов, за которые его потеснили к скале. Пот градом струился по спине. Все силы и умение уходили на то, чтобы отбивать удары. Свирепое лицо врага, утратившее в пылу боя хоть что-то человеческое, исказила гримаса звериного оскала. Турок замахнулся и обрушил сокрушительный удар. Выставленный на защиту меч треснул и переломился. Сабля рассекла плечо, и из раны хлынула кровь. Грек вжался спиной в скалу и, готовясь к худшему, воздел глаза к небу. Бежать было некуда.       Вдруг на вершине скалы прямо у него над головой возник всадник на поджаром вороном скакуне арабской масти. Всадник натянул лук, и стрела вонзилась турку прямо между глаз.       Грек, не веря своему счастью, посмотрел на своего спасителя. Тот поманил его рукой, веля следовать за ним. Закинув за спину щит, он ухватился здоровой рукой за уступ и кое-как вскарабкался на скалу. Черный всадник уже ускакал вперед и ждал его вдали, снова маня за собой рукой. Он выводил его из ущелья одному ему известными тропами. Грек не знал, чьему племени принадлежит его спаситель, не знал, друг он или враг, но решил довериться ему, потому что иного выбора у него не было.       Они поднимались все выше и выше, скрытые каменными стенами от чужих враждебных глаз. Бой кипел где-то в стороне. Грек едва поспевал за своим проводником. Тот ехал далеко впереди, то и дело скрываясь за серыми уступами, не давая толком себя рассмотреть. Даже когда всадник оборачивался, его лицо не удавалось разглядеть из-за скрывающей его тканевой маски, только подведенные на арабский манер глаза ярко блестели над ней, видимые даже на расстоянии.       Греку хотелось догнать этого загадочного человека. Его необъяснимо тянуло к нему. Вглядываясь в его грациозную фигуру, ему мерещилось в ней нечто знакомое, давно потерянное, но не забытое окончательно.       Он не знал, сколько они блуждали сквозь скалы, пока наконец не перевалили через вершину. Ветер беспощадно трепал одежды, стараясь спихнуть чужеземца со скалы в обрыв, принеся в жертву местным духам. Черный всадник снова поманил за собой, выводя на проторенную тропу, спускающуюся по ту сторону перевала. Грек посмотрел вниз и с удивлением заметил отряд крестоносцев, чудесным образом прорвавшихся через вражескую засаду. Его провожатый в последний раз взмахнул смуглой рукой и пустил по просторной дороге лошадь рысью. Едва успевая за ним, Грек спускался по тропе все ниже и ниже, пока его не заметили товарищи. Только тогда он позволил себе упасть на землю без сил. Раненная рука горела огнем, и он с запозданием подумал о том, что сабля турка была отравлена.       — Грек! — радостно воскликнул Нормандец, подбегая к своему товарищу. — А я уж думал, ты решил отправиться в Златое царство раньше меня!       — Даже не надейся, — пробормотал он в ответ, няньча израненную руку.       Нормандец тяжело опустился рядом с ним на траву, искренне улыбаясь во весь свой широкий рот. Он уже снял шлем, и горный ветер трепал его русые кудри.       — Клянусь Святым Мартином, я чертовски рад тебя видеть!       — Так же как и я тебя, — честно ответил Грек. — Послушай, ты не видел, куда он ускакал?       — О ком ты говоришь, друг мой?       — О нем — черном всаднике. Он вывел меня сюда, а потом куда-то исчез.       — Клянусь, здесь не было никаких черных всадников, кроме тех проклятых сарацин, которых проткнуло мое копье! — горячо воскликнул Нормандец, стягивая кровоточущую рану на плече Грека своим шелковым платком.       — Это был не сарацин. Да, на нем были арабские одежды, но я почему-то знаю, что он не из их племени.       Нормандец склонился к нему, положив широкую ладонь на лоб.       — Боюсь, лекарь, что у тебя жар. Твою руку нужно срочно лечить. Где твоя сумка?       — Осталась в ущелье вместе с павшим конем…       — В таком случае, мне следует привести к тебе Капеллана. Держи флягу. Выпей, станет легче.       Грек пригубил из фляги. В ней было прокисшее вино, не такое вкусное, к какому он привык у себя на родине, но сейчас даже от такого питья стало немного легче.       Взгляд его прояснился, и он рассмотрел в толпе строгое лицо Капеллана. Он изящно спрыгнул со своего жеребца и, откинув плащ, двинулся сквозь толпу, сопровождаемый Нормандцем, туда, где привалившись к крупному валуну, сидел Грек. Капеллан был рослым и сложенным, как языческий бог. Иметь священнику такое тело казалось происками самого дьявола. Грек невольно любовался его высокой статной фигурой, красивым лицом, с которого античные скульпторы могли бы изваять Аполлона и Диониса. Капеллан приблизился к сидящему и грациозно опустился возле него на колени.       — Что с нашим лекарем? — Спросил он у Нормандца.       — Он ранен отравленной саблей. Я стянул рану, но яд уже проник в его кровь.       — Ты знаешь, что с этим делать? — спросил Капеллан у лекаря, требовательно глядя на него.       — Да, — кивнул он. — Но для этого мне понадобятся кое-какие травы.       — Наши слуги добудут все, что нужно.       — Один вопрос, — спросил Грек, чувствуя, что впадает в забытье. — Как вам удалось прорваться через засаду?       — Нам пришли на помощь киликийцы, — ответил Капеллан.       Его пронзительные голубые глаза были холодны, как горные ключи Нормандии, и эта внезапная прохлада принесла долгожданное облегчение измученному жаром телу. ***       Когда он в очередной раз открывает глаза, вокруг становится значительно темнее. Перед ним снова чье-то лицо, но на этот раз гораздо более знакомое и несравненно более желанное.       — Арс…       Дима тянет к нему пальцы, но рука не слушается.       — Димка, ты лежи, не двигайся и постарайся не разговаривать. Тебе воды принести? Кивни, если да.       Дима медленно кивает, и Арсений тут же словно из воздуха достает прозрачный стакан. Дима не удивлен, это же Арс, знаменитый циркач на все руки — и акробат, и фокусник, и клоун. И знаменитый укротитель неподдающихся дрессировке Воронежских котов.       Его бережно приподнимают за голову и подносят стакан к губам. Господи, какая вкусная вода. Вкуснее он не пробовал. Теперь можно и поговорить.       — Что со мной?       Язык не слушается, и выходит бормотание, но ведь они с Арсом способны понять друг друга без слов.       — Да ты не волнуйся, — слишком заботливо говорит ему Арсений. — Врач утверждает, что это обычный грипп. Просто сказалось переутомление и недосып.       — Что-то не похоже на грипп, — сомневается Дима.       Такое ощущение, что ему чего-то недоговаривают.       — Ничего страшного, тебе просто надо поспать. Доктор сделал укол и велел тебя не беспокоить. Я сейчас наберу Кате…       — Арс. Не надо, — останавливает его Дима. — Не пугай ее. Я чуть попозже сам позвоню. Пусть думает, что я пока на репетиции.       Только Кати тут не хватало. Она сама в последнее время вся на нервах и наверняка свалилась бы, если б не ее железный характер. Диме перед ней стыдно, и, по правде говоря, не только за это.       — Пусть думает, конечно, только время уже…       — Сколько? Я ведь примерно час назад звонил тебе со стоянки.       Арсений мнется с ответом, отводит глаза, и это напрягает. Но Дима сейчас не в том состоянии, чтобы допытываться до правды.       — Кстати, а что с прогоном? — спрашивает он.       — Мы перенесли его, ничего страшного.       — И съемки?       — И съемки. Их уже столько раз переносили, что от одного раза ничего не изменится.       Дима откидывается на подушку. Помещение наконец-то перестает пульсировать, но он все еще не может до конца понять, где находится.       Арсений обеспокоенно вглядывается в его лицо, и Димино сердце до краев затапливает сумасшедшая нежность. Он тянет руку и нащупывает чужие пальцы, настойчиво переплетая их со своими. Все его заживо похороненные чувства — эта нездоровая страсть, эта болезненная влюбленность — разом возвращаются, будто бы никуда и не исчезали. Пока он болен, он имеет право поддаться прекрасной иллюзии, что у них с Арсением все взаимно. Да вот только Дима не любит себе врать. Ни себе, ни окружающим.       Горечь разочарования тонкой струйкой просачивается в переполненное нежностью сердце, отравляя идилию. Видимо, перемена в настроении отражается и на его лице, потому что Арсений хмурится.       — Тебе надо отдыхать, — говорит он, высвобождая руку для того, чтобы заботливо поправить подушку. Вежливый, но совсем неискренний предлог.       — Ты попытайся поспать, а я к тебе чуть попозже еще загляну, хорошо, Димазавр?       — М-м, — недовольно мычит Дима, снова беря его за руку.       Правда-правдой, а отпускать Арса ему совершенно не хочется. Хочется притянуть его к себе и уткнуться в мягкую ткань худи, вдыхая запах духов и кожи. Дима способен одуреть от одного только этого тонкого аромата. Но… Нельзя.       Нельзя. Даже когда болеешь, нельзя. Несправедливо!!!       Арсений сочувственно дергает уголком рта, более настойчиво высвобождая руку из мягкого захвата.       — Я правда загляну, честно-честно. Отдыхай.       И целует Диму в лоб.       Это он зря. От поцелуя, пусть даже и такого целомудренного, в голове у Димы все плывет. И вдруг — от этого или от чего друго — его дергает, будто прошибает током.       — Арс?       — М-м?       — А что с… Что с…       Имя почему-то упорно не желает ложиться на язык, но по лицу Арсения  ясно, что он понял вопрос. Он снова хмурится.       — Я все-таки попозже к тебе зайду, — настаивает он, легконько похлопав Диму по плечу.       Диме кажется, что сейчас он не бредит, что Арс — настоящий, но ощущение путаницы в голове только усиливается, особенно когда Арсений не возвращается ни через час, ни через два.       Темная комната, освещенная слабым светом торшера, медленно вращается над его головой, затягивая в воспоминания.       Он ведь действительно влюбился в Арса. Это было так неожиданно и так нелепо… И как Дима, привыкший рефлексировать над каждым своим поступком, умудрился вляпаться в чувства сперва к одному своему коллеге по Импровизации, а потом к другому?       Иногда ему казалось, что столько гейства, сколько исходит от него на сцене, не исходит ни от одного другого участника шоу. Мало того, что он перевлюблялся во всех подряд, да еще и так глупо палится практически в каждом выпуске!       Единственное, чем он мог себя оправдать, это убийственное обаяние Арса. Как только он разочаровался в Сереже, все накопленные чувства с удвоенной силой спроецировались на Попова. Дима вдруг словно прозрел: перед ним божество, прекрасное, грациозное, тонко чувствующее, поразительно умное и куда более содержательное, чем его предшественник. Диме казалось, что он обменял бульварный роман в яркой провокационной обложке на утонченную классику в стильном дорогом издании. И если в первой книге не было ничего, кроме порнографии, то вторая открывала такие будоражащие глубины, в которые можно погрузиться с головой. Но в этих глубинах обитал очень опасный морской дьявол, далеко небезгрешный в своих делах и помыслах.       Арсению нравилось флиртовать, играть в игры, обмениваться двусмысленными намеками в постах, касаться друг друга невзначай во время съемок и выступлений. Они никогда не переходили границу дозволенного, и все это очень будоражило обоих, тем более что Дима, как никто другой, был способен поддерживать огонь в совместно установленных правилах игры.       Диме это нравилось. Дима был влюблен, и ему не надоедали их маленькие невинные развлечения. С одной стороны, он не делал ничего плохого, не изменял жене, не вступал в связь с мужчиной. С другой стороны, чувствуя горячий ответный интерес со стороны Арсения, ему хватало одних только фантазий, чтобы удовлетворить свои чувственные и эмоциональные потребности. Хватало до какого-то момента, пока вдруг не выяснилось, что у Арса фантазия работает куда лучше. Дима вдруг понял: Арсений никогда не перейдет черту. Да, он страшно ревнует, да, он частенько провоцирует, да, он плавится как воск в горячих руках. Но за этим не последует ничего.       А у Димы ведь не так. Когда-нибудь ему станет мало этой игры. Он захочет Арсения по-настоящему. Он попытается шагнуть дальше, и… Его попросту оттолкнут. Вздернут за шкирку, как зарвавшегося мальчишку, и вернут на место. Потому что Арсу нужна именно игра. Арс ей вполне удовлетворен. Этот человек при всей своей внешней горячности очень холоден внутри. О, нет, его сердце умеет преданно любить, но с некоторых пор оно запрятано так глубоко, что его уже не под силу найти никому, кроме, может быть, одного известного всем человека. И кто знает, способен ли кто-нибудь эту ситуацию изменить…       Дима все это осознал одним махом. И тут же почувствовал себя потухшим вулканом. А еще он вдруг подумал о Сереже с его внушительным набором недостатков. Да, ограниченный, да, распустил себя, да, глубину в нем искать бесполезно. Матвиенко —  любитель рифов с яркими рыбками, и двойного дна в нем нет. Но Сережа (Дима вдруг отчетливо это понял), раз полюбив, останется верен сердцем. И ничто не способно переубедить его, даже нескончаемые подколы, и что греха таить, откровенные обиды. Быть может, в этом они с Арсением похожи. Но почему Дима сейчас подумал об этом? Кого он имел в виду под тем человеком, которому Матвиенко готов простить абсолютно все? На этот вопрос ответа пока что не было.       А может быть где-то в глубине Марианской впадины его подсознания, ответ все-таки лежал, заваленный остовами потонувших кораблей его разочарований и несбывшихся надежд, и он попросту не хотел туда погружаться, опасаясь, что обратно уже не выплывет. Но Дима не думал о том, что помимо страшных глубоководных рыб, кровожадных акул и призраков прошлого, на дне его может ожидать настоящее сокровище…