Часть 4
10 мая 2022 г., 21:55
(Воспоминая Грека)
Я просыпаюсь и вижу над головой тканный полог, расшитый восточным орнаментом. Косые солнечные лучи проникают в помещение и бегут по стенам, оставляя на них золотые полоски. Полог надо мной слегка колышется, и я чувствую аромат цветов и зелени, будто нахожусь в саду. Это совершенно точно не темница. Пока я спал, меня перенесли в покои.
Я сажусь в кровати и вижу на себе одеяло из шелка. Моя рука аккуратно перевязана, и это возвращает меня к событиям, пережитым на арене. Едва ли я смогу быстро встать после такого. Однако, немного пошевелив руками и ногами, я чувствую бодрость и прилив сил. Поднимаюсь со своего ложа и осматриваюсь.
Я нахожусь в просторных покоях. Возле кровати на маленьком пуфе аккуратно сложена одежда. Своего старого платья я не нахожу, зато обнаруживаю красивый шелковый халат, какой носит, наверное, только царская знать.
Посреди комнаты стоит небольшой изящный столик с кувшином и фруктами. Глядя на него, я вдруг осознаю, что ужасно хочу пить и есть, но сперва пить. Накидываю халат и, едва сдерживая жажду, наливаю в чашу воды. Она такая прохладная, приятная и такая невероятно вкусная, что кружится голова.
Осматриваю комнату. Обнаруживаю в ней большой шкаф из драгоценной породы дерева. На полу лежит белоснежная шкура барса. Возле шкафа — большое медное зеркало. Подхожу к нему, разглядываю себя. Я похудел, стал тоньше и как будто моложе.
Я не слишком люблю свою внешность. По мнению моей многочисленной родни я некрасив и нескладен. По моему мнению — слишком обычен.
У человека, который отражается в желтоватом металле, очень упрямый взгляд. Он напряженно поджимает губы и смотрит на меня исподлобья. Щека расцарапана и лоб тоже, но раны уже затягиваются. Сколько же времени я провел в беспамятстве?
Прямо за моей спиной окно, в которое дышит теплый ветер. На подоконнике ваза с цветами — алыми гиацинтами, вокруг которых вьется одинокая пчела.
Просто смешно. Стою, как девица, разглядываю себя в зеркале, а тут этот букет. Может, еще разгадать, что означают гиацинты на языке цветов? Говорят, существует целый словарь. Впрочем, едва ли тот, кто распорядился их сюда поставить, в этом сведущ. Любопытно знать, зачем вообще он это сделал.
Беру вазу с фруктами и усаживаюсь на подоконнике. Похоже, меня пока не собираются убивать, иначе бы и заботиться не стали. Хотя, бывают всякие извращенцы.
Надкусываю сладкий персик (сразу огромный кусок) и принимаюсь шумно его жевать. Сок течет по подбородку, и я утираю его рукавом дорогого шелкового халата, разом позабыв все правила приличия. В этот момент на пороге появляется слуга. Он кротко кланяется, избегая прямого взгляда в мою сторону, и тихо сообщает:
— Его Высочество интересуется, пришли ли вы в себя, и ожидает вас для аудиенции в рубиновом зале.
Слуга снова кланяется.
Ах, Его Высочество ожидает, да еще на «вы»! Ну, просто верх куртуазности. Видимо, этот напыщенный павлин мнит себя европейским принцем!
Сжимаю в руке персик. Теплые струйки стекают по запястью. Слуга переминается с ноги на ногу в ожидании моего ответа. Видимо, ко мне решили отправить самого нерешительного. Наконец, ему надоедает ждать, и он снова открывает рот:
— Но сперва вам необходимо умыться и переодеться.
Передо мной появляется небольшой медный таз для умывания, наполненный чистой водой. «Не хватает только лепестков роз», — язвительно думаю я. Слуга принимается смущенно меня разглядывать.
— Так и будешь на меня смотреть? — бросаю раздаженно, и он тут же отворачивается, а я скидываю халат и зачерпываю в ладони прохладную воду, стараясь не намочить перевязь на руке. Умывшись, подхожу к кровати и беру в руки новые одежды. Они сшиты по ромейской моде, но моего прежнего платья по-прежнему нет. Наверно, его сожгли.
Меня снова ведут коридорами. За время пути во мне возрождается беспокойство. Что задумал этот полоумный князек? Какие виды изощренных развлечений пришли в его царственную голову на этот раз да еще и в рубиновом зале? От красного добра не жди.
Зал, в который меня приводят, действительно рубиновый. Цвет ему придают не то мраморные колонны, не то алые витражи высоко под потолком, из которых льется красноватый свет. Этот свет, хоть и не так уж ярок, меня ослепляет, и я не сразу вижу царевича, стоящего в противоположном конце зала.
— Добро пожаловать, мой любезный гость.
Эхо отражает его бархатистый голос от высоких стен. Царевич стоит прямо напротив меня, сложив руки на груди. На его плечах алый плащ под цвет комнаты. За спиной на стене целая коллекция оружия — сабли, алебарды, секиры, роскошные двуручные мечи. Выглядят они устрашающе, и я невольно любуюсь этими клинками, хоть и не люблю оружие.
— Добрым ли был ваш сон? — интересуется царевич.
— Благодарю вас, Государь, за столь любезную заботу о моей скромной персоне. Сон мой был добрым, что удивительно. После встречи с вашим пушистым любимцем он вполне мог стать еще и вечным.
— Я прошу прощения за вчерашний… Инцидент.
Несмотря на воинственность обстановки, в его лице нет признаков агрессии или безумия. Царевич выглядит спокойным и величественным, словно одним своим видом вновь пытается принизить меня, указав на мое место.
— Прощения? — презрительно кривлюсь я. — За инциндент? Ну разумеется, я все понимаю. Доброму хозяину стало скучно, и он решил развлечься с чужеземцем, разыграть сценку «Геракл и Немейский лев». Очевидно, по его задумке Геракл должен был проиграть. Но в последний момент автору сценки стало скучно, и он решил переиграть концовку, пожертвовав своим любимцем. Очевидно, в вашей стране так легко относятся к чужим жизням, что выпустить кишки любимому животному является нормой. Или вы, Ваше Высочество, ожидали, что я разорву его голыми руками? Жаль разочаровывать, я далеко не герой древних мифов.
Царевич, не теряя своей царственной осанки, опускает веки, как бы принимая мои слова.
— Вы держались очень храбро, — произносит он, как мне кажется, совершенно неискренне. — Позвольте доказать вам мое гостеприимство.
Мое сердце не трогают его слова.
— Еще вчера я был пленником, брошенным в темницу, — гордо продолжаю я. — Сегодня я «дорогой гость», размещенный в царских покоях. Меня пугают такие перемены, Милорд. Ваше царственное настроение зависит не иначе как от погоды.
— Поверьте, это не так.
Красноватый отсвет факелов играет в его алмазных серьгах, отражается темным огнем в глазах.
— Сюда вы меня пригласили, очевидно, для того, чтобы загладить свою вину? Так чего же вы хотите, Ваше Высочество? Похвастаться вашим великолепным оружием? Что ж, я впечатлен. Или, быть может, вы хотите испробовать его остроту на мне? В таком случае, вам придется переодеться, чтобы ненароком не забрызгать кровью ваше роскошное одеяние.
Застывший за моей спиной слуга неловко кашляет, словно напоминая о своем присутствии.
Я прекрасно осознаю, как дерзко звучит моя речь. Я осознаю, что не имею права так разговаривать с царевичем, пусть. Я не хочу умирать, но какое-то внутреннее чутье заставляет меня дерзить. Оно же подсказывает, что сейчас так можно, что я все делаю правильно.
— Оставь нас одних, — раздается приказ.
Слуга, откланявшись, исчезает, и царевич делает шаг навстречу.
Я отчего-то весь подбираюсь изнутри.
Я ведь не трус. Не трус.
— Позвольте осмотреть вашу руку, — мягко говорит он. — Я должен убедиться, что вы в добром здравии.
— Спешу напомнить вам, Милорд, что лекарь здесь я, а не вы, и я сам в состоянии себя осмотреть.
Но он, не обращая внимания на мой протест, все-таки берет меня за руку, и я невольно отдергиваю ее, потому что у царевича непозволительно мягкие пальцы.
— Прошу вас, — тихо настаивает он, — позвольте.
— Нет! Знаю я эти ваши руки не для скуки… — бормочу я, пока царевич, бережно придерживая меня за локоть, разматывет повязку.
— Если понадобится, я приглашу лучших лекарей.
Он стоит слишком близко, и хоть это всего лишь повязка на руке, я чувствую себя обнаженным, когда под ней открывается белая кожа. Я невольно вздрагиваю, ожидая увидеть рваную рану, и с изумлением обнаруживаю, что раны практически затянулись. Остался лишь слабый след от зубов. Это, должно быть, какое-то колдовство, потому что современная, даже самая продвинутая, медицина, не способна на такое!
Царевич смотрит изучающе, а потом без разрешения позволяет своим пальцам коснуться шрама, очерчивая его по контуру. Меня пробирает дрожь от этих слишком чутких пальцев. Жар приливает к голове, и я краснею, как девица.
— Вот видите, наши знахари ничуть не хуже знаменитых ромейских лекарей, — с легкой усмешкой говорит он, и мое задетое самолюбие вспыхивает пламенем праведного гнева.
— Их искусство не пришлось бы применять, если бы не ваша прихоть, Милорд, — говорю я, сердито отдергивая руку. — Видимо, развлечение с пленными метеками вошло для вас в привычку, не так ли? Скольких невольников вы скормили вашему льву, прежде чем пропороли ему живот?
Наконец-то в его глазах вспыхивает гневный огонек. Мы с царевичем практически одного роста, и наши взгляды находятся на одном уровне, продолжая безмолвный поединок. Я ведь именно этого добивался?
— Я рад, что с вами все в порядке, — сухо отвечает он. — Надеюсь, я не ошибся, и вы действительно стоите жизни этого прекрасного льва.
— Судя по всему, я первый, кто удостоился подобной чести. Скажите откровенно, ваш отец, Великий царь Киликийской Армении, знает о ваших невинных развлечениях?
Кажется, я захожу слишком далеко, но мне уже сложно остановиться.
— Чтож, я вижу, вы непримиримы. В таком случае, предлагаю вам честный поединок. Какое оружие вы выбираете?
Наконец-то в его голосе сквозит холодная сталь, и это меня немного отрезвляет. Что? Он предлагает мне с ним биться? Это же самоубийство! Я ведь не настолько еще свихнулся, чтобы соглашаться! Или у меня нет выбора?
— С чего вы решили, Ваше Высочество, что я стану с вами драться? Я мирный грек, я лекарь, я привык лечить людей, а не убивать их. Едва ли мое умение держать в руках оружие сумеет развлечь вас, разве что вас интересует только выигрыш, пусть даже у недостойного противника?
— Мое предложение не оставит вас равнодушным, — говорит он, слегка повысив голос. — В том случае, если вы выиграете, я дарую вам свободу. Если выиграю я, то…
— То?
— То я сделаю с вами все, что захочу.
Все, что захочу… Смесь страха и недопустимого любопытства заставляет мою кожу покрываться болезненными мурашками.
— Каковы же условия победы? — уточняю я.
— Очень простые — мы будем биться до первой крови. На мне, как и на вас, не будет никакой защиты. Вы принимаете мое предложение?
— Принимаю, — отвечаю я, с трудом проглотив вязкую слюну.
— В таком случае, выбирайте оружие.
Я неуверенно оглядываю стену. В свете факелов клинки кровожадно поблескивают красноватым огнем, как и все, что находится в этом зале, по справедливости названном рубиновым. Мой выбор падает на легкую сарацинскую саблю. Снимаю ее со стены и пробую в руке. Я немного покривил душой, сказав, что совсем не умею держать в руках оружие.
Царевич выбирает похожую саблю, чуть более тяжелую, чем моя. Меня немного удивляет его выбор. Я был уверен, что он, во всем уподобляясь крестоносцам, выберет меч.
— Следуйте за мной, — говорит он, указывая на противоположный конец зала.
В стене открывается узкий проем, выводящий на лестницу, круто взбирающуюся вверх. Царевич, прихватив со стены факел, легко проскальзывает внутрь и начинает быстро взбираться по лестнице. В который раз поражаюсь его кошачьей ловкости.
Мы долго поднимаемся вверх. После такого подъема я сразу готов сдаться без боя, но вокруг становится светлее, и мы наконец выходим на поверхность, оказавшись на краю просторной круглой площадки неподалеку от крепостной стены. В лицо бьет соленый ветер. Отсюда открывается потрясающий вид на Средиземное море. С такой высоты его волны кажутся мелкой рябью на синем полотне.
Царевич отбрасывает факел, скидывает плащ и приглашает меня к поединку. Под плащом у него шелковая туника, в которой он кажется намного стройнее, чем в пышных царских одеждах. Ветер треплет его длинные волосы, бросая черные локоны в лицо.
Делаю шаг навстречу, занимаю оборонительную позицию. Площадка под ногами твердая и ровная, но я все равно боюсь оступиться и упасть.
Он начинает наступать. Сабля в его руках порхает легко, немного лениво, словно обещая при желании ускориться. Вспоминаю все, чему меня когда-то учили, отбиваю удары. Сабля, которую я выбрал, прекрасно лежит в руке, и это придает мне уверенности. Мне бы промолчать, но в присутствии царевича сам дьявол дергает за язык.
— На такой черепашьей скорости я, пожалуй, сумею вас обыграть! — кричу я сквозь ветер.
И тут же получаю за свою несдержанность. Острие сабли легко рассекает рукав моей туники. Лезвие не касается кожи, повреждая лишь ткань. Смотрю царевичу в глаза и вижу в них огонь азарта. И тут я понимаю, что мне не обыграть его никогда. При желании он мог бы рассечь мне руку, но не захотел. Такой уровень мастерства владения оружием требует или огромного опыта, или сумасшедшего таланта.
— Мы можем ускориться! — кричит в ответ царевич. — Но каждое неверное движение грозит вам проигрышем!
И мы ускоряемся. Я жалею о своей несдержанности. Теперь мне приходится защищаться гораздо быстрее. Царевич, напротив, как будто и вовсе не напрягается, он словно исполняет танец с серебристым клинком в руке. Но мне некогда любоваться этим зрелищем, я только думаю о том, как вовремя выставить защиту и не упасть. Когда мы сшибаемся клинками в очередной раз, что-то в его взгляде меняется.
— Для скромного лекаря вы неплохо владеете саблей, — без тени насмешки говорит он.
— Вот видите, Милорд, у нас, в Ромейском царстве, даже лекари способны держать в руках оружие!
— Удивительно, что в борьбе с сарацинами вы до сих пор не преуспели и вынуждены каждый раз обращаться за помощью к нам.
А вот это уже дерзость. Чувствую внезапный прилив сил. Начинаю наступать, оттесняя его к краю площадки. Вижу на его лице удивление и… Тень улыбки? Вероятно, показалось.
— Да будет вам известно, что европу до сих пор не наводнили полчища арабов лишь благодаря тому, что их сдерживает Константинополь! Основной удар магаметян принимаем на себя мы! — заявляю я.
— Не забывайте, что между вами и арабским миром находится бесстрашная Киликия!
— Которая полностью перешла на сторону католического престола!
— Это неправда! Да, мы дружны с европейцами, но у нас свой собственный католикос!
— Так что же вы во всем копируете крестоносцев?
Удар.
— Что же вы носите их платья?
Еще удар.
— Строите замки на франкский манер?
Два удара, которые он отражает, но уже с трудом.
— Зачем говорите на латинском языке, если ваш язык намного древнее и утонченнее?
Я так распаляюсь, что теперь сам занимаю наступательную позицию, а царевич — оборонительную. В его лице мелькает испуг. Пот градом струится по лицу. Я весь заряжен, как пружина, и чувствую, что если сейчас правильно воспользуюсь моментом, то одержу верх в этой схватке.
— Ваша страна позволяет диктовать правила заносчивым латинянам точно так же, как вы, князь, позволяете нашептывать вашим пустоголовым лизоблюдам, что и как вам делать! Ну же, сознайтесь, это ведь они насоветовали вам бросить меня на подкормку вашему льву?
Царевич вдруг оступается, падает на колено, и я, выбив ногой из его руки саблю, крепко обхватываю его со спины, приставляю лезвие к горлу. В месте соприкосновения кожи с металлом выступает тонкая капелька крови.
— Вы проиграли, Ваше Высочество.
Под моей рукой, удерживающей его за шею, бешено бьется пульс. Острый запах чужого страха разливается в воздухе, а у меня голова кружится от боевого возбуждения. Склоняюсь к его смуглой шее, на которой пульсирует жилка.
— Откуда мне знать, что вы сдержите свое обещание, Государь? — шепчу ему на ухо. — Что если вы передумаете и решите меня убить, чтобы никто не узнал о вашем маленьком позорном проигрыше? Хм, а ведь я могу одним движением перерезать вам горло и убежать отсюда, спуститься в бухту и уплыть на первой попавшейся лодке, пока меня не подберет греческий корабль.
— Вы вольны не верить мне, — хрипло говорит царевич. — Раз слово киликийского князя ничего не значит для грека, то, возможно, грек не так уж и ошибался на наш счет.
Все еще тяжело дыша, я медленно опускаю руку с саблей. Может быть, я совершаю ошибку, но что-то в его интонации заставляет мое сердце дрогнуть. Неужели я и правда способен убить обезоруженного человека? Человека, который пленил меня и моих товарищей. Человека, который бросил меня в темницу. Человека, который бросил меня на растерзание льву. Человека, который обещал подарить мне свободу.
Меня учили лечить людей. Убивать меня не учили.
Сабля со звоном падает на землю.
— Я вам верю, — произносят мои губы.
Царевич падает на второе полено, схватившись за горло.
— В таком случае, я не отменяю своего решения, — тихо говорит он. — Ты свободен, Лекарь. Ты великолепно сражался и честно победил.
— Прощайте, Царевич.
Я разворачиваюсь и медленно иду к спуску. От площадки ведет вниз узкая лестница, выдолбленная прямо в скале, и спускается к гавани. Пожалуй, я поступлю, как и сказал. Найду лодку или договорюсь с рыбацким судном. Наверняка греческие корабли часто ходят мимо этих берегов.
Что-то заставляет меня остановиться и обернуться. Он стоит, гордо подняв голову, и смотрит мне вслед. Сердце во второй раз дрожит в груди. Не понимаю, что со мной случилось…
— Я останусь, — неожиданно говорю я. — До первого проходящего мимо корабля. До первого корабля, который отвезет меня домой.
