Сказка

      В лагере крестоносцев дымились костры, слышались нетерпеливые крики воинов, ржание лошадей. Кто-то из слуг сдергивал шатры, готовясь к долгому переходу, кто-то неторопливо заканчивал свой завтрак.       Грек седлал лошадь в ожидании своего оруженосца, отправленного собирать их нехитрый скарб. Пальцы не слушались его. Подпруга не желала стягиваться под животом его новой лошади. Животное беспокоилось, переступая с ноги на ногу, и нервно фыркало. Грек утер со лба обильно выступивший пот. Его руки мелко тряслись, и он мечтал поскорее оказаться в седле, стараясь не думать о том, как переживет предстоящий переход.       — Как насчет завтрака, дружище? — хлопнул его по плечу подошедший Нормандец.       Грек опустил руки. Есть ему не хотелось, но возможность присесть казалась божьей благодатью.       — Дай, помогу, — предложил друг, ловко закрепляя седло на крупе лошади. Он погладил ее по холке, и благодарное животное тут же сунуло морду ему в шею, чуть не сбив с ног рослого рыцаря.       — Шатер мы уже убрали, но в моей сумке остались лепешки, сушеное мясо и целая фляга воды, — сказал Нормандец. — Так что приглашаю тебя позавтракать со мной возле костра. Следующая остановка на привал нас ожидает очень нескоро.       Они расположились прямо на траве. Нормандец, уже закованный в латы, но без шлема, протянул Греку его порцию лепешки и воду.       — Прости за скудность трапезы. Ты, верно, знаешь, я не богат.       — Об этом не беспокойся, — сказал Грек.       Ему был глубоко симпатичен этот высокий добродушный человек, которого, как ему казалось, он знал не одну сотню лет и легко находил общий язык, несмотря на разницу в возрасте, вере и культуре их стран.       — Говорят, до ближайшего оазиса два дня пути, — сказал Нормандец. — Пей. И не забудь принять свое лекарство. Надеюсь, оно благотворно на тебя влияет. А я буду мечтать о длинных столах, ломящихся от всевозможных яств, в роскошных дворцах Золотого города.       — Как по мне, этот завтрак намного лучше трапезы в любом роскошном дворце, — вздохнул Грек.       Впрочем, он помнил один дворец, за возможность очутиться в котором готов был отдать все золото мира. ***       (Воспоминания Грека)       Меня приглашают на завтрак. С трудом удерживаю себя, чтобы не уточнить, в качестве какого блюда, но к счастью меня ведут не на кухню, а в обеденный зал.       На мне новое платье, достойное самого басилевса. Когда я примерял его и смотрелся в зеркало, то нашел себя довольно привлекательным. Борода моя загустела, и волосы немного отрасли, завиваясь в легкие кудри. Я больше не похожу на пленника, скорее на царскую наложницу. Впрочем, для наложницы мой золотой наряд слишком роскошен. Не раб, не пленник, не гость, а невеста на выданье — вот кто я.       Мое язвительное настроение усугубляется, когда слуга проводит меня в зал, в центре которого находится длинный стол, накрытый на европейский манер, но с отчетливым восточным колоритом. Это чувствуется во всем — и в том, как вальяжно расположился хозяин этого замка, сидящий во главе стола, и в виснущих у него на руках одалисках, и многочисленных евнухах, разодетых в пух и прах. При виде этой картины ко мне возвращается чувство омерзения к этому дому, испытанное на арене несколько дней назад, когда я только-только сюда попал.       Царевич высокомерно оглядывает меня с головы до пят, поедая сочный фрукт. Все ясно. Я диковинная заморская зверушка, интересная тем, что оказалось чуть более сообразительной, чем предыдущие пленники.       — Доброго утра, мой дорогой гость, — сладким голосом произносит он. — Прошу вас разделить с нами эту скромную трапезу.       — Благодарю вас, Князь, — кланяюсь я. — Помнится, в прошлый раз вы то…       Но он жестом прерывает мою речь.       — Не стоит вспоминать об этом. Присядьте.       Слуга проводит меня на мое место. Оно оказывается ровно напротив царевича, и хотя нас разделяет целый стол, я так хорошо вижу его, что способен разглядеть форму его алмазных серег и узоры на его перстнях.       — Как вам нравится этот замок? — интересуется он.       — Он прекрасен, — отвечаю я. — Очень величественен, если бы мне было с чем его сравнить, но, как видите путешественник из меня никудышный. Только решил посмотреть мир и тут же попал в плен.       — Спешу напомнить, что отныне вы не пленник и на правах моего личного гостя можете пользоваться в этом замке всем, чем пожелаете. Царевич раскидывает руки в щедром жесте, и одна из придворных дам, сидящая подле него, одаривает меня ревнивым презрительным взглядом.       — Благодарю за приглашение, Князь. Боюсь, мои манеры не столь изысканны, чтобы сидеть в окружении такого благородного общества.       Похоже, мой сарказм никто не понимает, кроме Царевича. В его взгляде на мгновение вспыхивает гневное пламя, тут же сменяющееся мягким свечением.       — В каком же обществе вы бы сочли свое присутствие уместным? — интересуется он.       — Среди себе подобных, — отвечаю я.       — Поведайте нам о них, — настаивает он.       — Мое общество — это представители смиренного сословия горожан, скромные последователи Косьмы и Дамиана, а также прочих ремесел, которым обучает Квадриум наук.       — По моему глубокому убеждению, наш гость скромничает, ведь для того, чтобы сопровождать столичное посольство, недостаточно быть простым провинциальным лекарем, — качает головой царевич.       — И тем не менее. Все, чего я добился в этой жизни, заслуга лишь моего упорного труда, а не происхождения.       — Вы слышите этого человека, друзья? — восклицает Князь. — Ваши праздные головы должны брать с него пример.       — Откуда нам знать, мой государь, что этот лекарь действительно так хорошо лечит людей, как говорит об этом? — шепчет на ухо царевичу один из евнухов.       Его напомаженные губы склоняются так близко к уху хозяина, что на коже остаются следы помады. Евнух смотрит на меня хитрыми злыми глазами, и от этого взгляда становится не по себе. Мне кажется, что именно этот человек подсказал царевичу скормить меня его любимому льву.       — Пусть он докажет свое умение на деле и излечит меня от хандры и мигрени, — предлагает все тот же евнух, салютуя мне чашей темно-красного вина.       Царевич испытующе смотрит на меня. В его глазах читается насмешка.       — Чтож. Излечить от мигрени я могу вас всего одним советом. Перестаньте пить вино на завтрак, обед и ужин, и ваша болезнь уйдет. А вот с хандрой сложнее. Боюсь, в условия дворца не удастся справиться с основным ее источником — безделием.       Все это время мы беседуем на латинском языке, который мало кто из присутствующих понимает, но к своему удовольствию я слышу одинокие смешки.       — Такой совет могу дать и я, — раздраженно сверкает глазами евнух.       — Вы хотите убедиться в моем умении на практике? Извольте.       Я поднимаюсь из-за стола и беру в руки большой нож для разделки мяса.       — Дайте мне вашу руку. Я сделаю вам кровопускание. Поверьте, после этой легкой и безболезненной процедуры все ваши хвори отпустят вас.       На этот раз смеется только царевич. Его свита настороженно замолкает, а побледневший евнух отступает назад, прячась за спиной своего повелителя.       — Ну что, кому-нибудь в этом зале еще требуется лечение? — насмешливо интересуется царевич, обводя взглядом присутствующих. — Чтож, тогда я готов побыть вашим пациентом.       С этими словами он закатывает рукав и протягивает мне оголенную по локоть руку. Я удивленно вглядываюсь в его глаза, но издевки в них не нахожу. Напротив, в них мелькает нечто похожее на уважение.       — Ну же, смелее, — мягко поторапливает он. — Я не настолько боюсь боли, как некоторые из моих друзей.       — Благодарю вас за доверие, Князь, — я низко кланяюсь. — Но, боюсь, что ваш титул слишком ответственный для того, чтобы проводить эту процедуру впопыхах.       — В таком случае, пообещайте мне, что мы обязательно проведем ее позже.       — Обещаю, — говорю я, чувствуя, как от волнения дрожат мои руки.       Я жду подвоха или издевки, но не нахожу. Он снова, как и в день поединка, честен и открыт передо мной, и это вызывает невольное уважение.       — Не стоит доверять этому человеку, ваше высочество! — восклицает сидящая рядом с ним дама. — Ваше здоровье слишком ценно! А кто он? Всего лишь ромейский шарлатан, слишком дерзкий на язык!       В ее лице читается смесь гнева и ужаса, но с этим воевать куда проще, чем со скрытой подлостью.       Я все еще стою с ножом в руках. К еде я так и не притронулся — чувствовал, что мои «смотрины» еще не окончены.       — Шейх блудницу стыдил: «Ты, беспутница, пьешь,       Всем желающим тело свое продаешь!»       «Я, — сказала блудница, — и вправду такая,       Тот ли ты, за кого мне себя выдаешь?       — Эти слова, должно быть, принадлежат мудрецу, — говорит царевич.       — Они принадлежат арабскому поэту по имени Омар Хайам. Впрочем, вы правы, его можно считать мудрецом, — говорю я, и дама больше не осмеливается мне грубить.       Так проходит неделя, за ней другая. Я беззаботно живу во дворце, ни в чем не испытывая нужду. В мое распоряжение предоставлена целая библиотека, в которой я почти всегда один. Изредка туда захаживает царский советник, единственный пожилой и умудренный опытом человек в этом замке. Все остальное время я провожу в одиночестве — гуляю, читаю, ем и сплю. Иногда мне кажется, что я скоро превращусь в одного из изнеженных спутников царевича и начну смотреть свысока на себе подобных.       Иногда в моих прогулках мне составляет компанию царевич. Он много расспрашивает меня о Ромее и о моем родном городе. Похоже, он готов слушать из моих уст все, что угодно — хоть пересказ древних песен и легенд. Впрочем, подобная жажда знаний неудивительна, если учесть, кто его окружает. Сам царевич тоже не блещет эрудицией. У меня создается впечатление, что он даже не занимается государственным управлением, проводя все свободное время в играх и пирушках.       Меня по-прежнему приглашают на завтраки и ужины, и, хотя придворная свита стала относиться ко мне гораздо уважительнее, особенно после того, как я успешно вправил вывих одному особенно буйному и непоседливому нобилю, на лицах некоторых из них отражается откровенная неприязнь. Особенно это касается того евнуха, с которым у меня состоялась словесная перепалка во время самого первого завтрака. При виде меня его глаза загораются недобрым огнем, горящим в ожидании мести.       Впрочем, ростки ревности прорастают не только в его сердце. Каждый раз, когда я вижу, как его руки обвивают шею царевича, когда он практически касается губами его смуглой щеки для того, чтобы что-то прошептать ему на ухо, каждый раз, когда я вижу, что царевич позволяет ему обнимать себя, когда в его глазах вспыхивает огонь желания — желания обладать этим смазливым женоподобным юношей — я чувствую жгучую боль в груди. Сам того не желая, я страстно ревную царевича, и не только к этому напомаженному вертихвосту, а к любому, кто смеет прикасаться к нему.       Возможно, именно по этой причине на одном из обедов, когда мой ненавистный враг бесцеремонно усаживается к царевичу на колени, обхватив одной рукой его за шею, а другой принимается кормить его виноградом прямо с ладони, я не выдерживаю. Ситуацию усугубляет сам царевич, который всем своим видом демонстрирует удовольствие от происходящего, млея в нахальных руках своего евнуха, а сам то и дело хитро посматривает в мою сторону, изучая мою реакцию на происходящее. Я же, вместо того, чтобы отвернуться от этой омерзительной картины, жадным взглядом провожаю каждую ягоду. И когда его губы касаются очередной виноградины, он сперва пробует ее на язык, а затем втягивает в рот вместе с протягивающими ее бледными пальцами.       Я нервно сглатываю образовавшийся в горле ком и, опрокинув посуду, вскакиваю из-за стола, устремляясь к выходу. Пока я быстрым шагом пересекаю сад в направлении той части замка, где расположены мои покои, мне приходит в голову мысль, что я веду себя как взбалмошная девица. Но я пресекаю эту мысль на корню. Присутствующие на обеде откровенно издевались надо мной, и терпеть это я не намерен.       — Постой.       Он нагоняет меня уже на ступенях, ведущих к галерее. Снова, один, без слуг. Я резко разворачиваюсь к нему, не позволяя подойти ближе, чем на метр. Мое лицо полыхает гневом.       — Почему ты ушел? — спрашивает он.       — А разве это не очевидно?       — Объясни. — У нас, в Ромее, не принято смотреть на лобзания двоих мужей, особенно за обедом.       — Ты ревнуешь, — выдыхает он.       — Нет! Это просто отвратительно. Мой ответ слишком резок, а потому выдает меня с головой. Царевич делает шаг навстречу, и теперь расстояние между нами не больше ладони.       — И все же ревнуешь, признай это. В глазах напротив такой пожар, что я и сам начинаю гореть.       — Да. Да! И кого? Безграмотного сластолюбца, бездельника и глупца, развлекающего кровавыми пытками и развратными наслаждениями свою жалкую душонку!       — Осторожнее, я все-таки князь, — тихо говорит он, с силой обхватив мои запястья.       — Хоть сам басилевс, — рычу я, вырывая руки из захвата. — Вы думаете, я мечтаю оказаться на месте этого сопляка? Ошибаетесь.       Он стоит передо мной, объятый царственным гневом, столь развратно-прекрасный, что кровь внутри меня превращается в лаву. Я разворачиваю его и прижимаю спиной к себе, чувствуя под шелковыми одеждами его сильное тело, жар разгоряченной кожи, и с трудом подавляю в себе желание коснуться губами шеи.       — Приходи вечером в сад, — говорит он сквозь сбившееся дыхание.       Мы стоим так какое-то время. Потом я выпускаю его из объятий, позволяя уйти. Словно это я князь, а не он. ***       Палестина, земля пустынь, встречала их раскаленным воздухом и горячими ветрами, не спасавшими от жары, а только усиливавшими ее. Ноги коней вязли в зыбких песках под тяжестью закованных в металл крестоносцев. До ближайшего оазиса оставалось порядка двух дневных переходов. Лишь когда ночь расправляла над песчаными просторами свои черные крылья, наступала спасительная прохлада, которую измученное тело пило, словно путник — ключевую воду.       Грек с трудом держался в седле, раскачиваясь из стороны в сторону в такт движения лошади, периодически впадая в дремоту. Он облегчил свое одеяние как мог — снял кожанные доспехи, кольчугу, сапоги, оставив одну тунику и легкий плащ, защищающий от палящего солнца, и низко надвинул капюшон на глаза, чтобы другие всадники не видели, как его лихорадит.       Еще будучи в лагере, Грек убедил всех, что снадобье, приготовленное по его рецепту, ему помогает. Он в тайне надеялся, что за ночь ему полегчает, но облегчения не произошло. Стало только хуже. Яд уже проник в кровь, отравляя каждую частичку тела болью.       — Эй, друг, — окликнул его Нормандец, — ты сейчас с лошади упадешь. Вот, держи, выпей немного — это кипрское вино.       Грек принял питье дрожащими пальцами и сделал несколько глотков.       — Поистине царское угощение, — произнес он, старательно придавая голосу веселости. — Благодарю тебя.       Их нагнал чернобородый рыцарь с лукавыми глазами.       — Еще одна ночь, и мы окажемся среди пышных садов с хрустальными источниками, и сладкоголосые гурии будут подносить нам лучшие яства, — с азартом промолвил он.       — Ты слишком самонадеян, друг мой, — усмехнулся Нормандец. — Как бы вместо гурии с кувшином не нарваться на сарацина с остро заточенной саблей.       — Я как истинный католик верую в добрый исход легче, чем в злой, брат-рыцарь.       — Ты веруешь в чернооких красавиц и в кувшин вина, — сказал Нормандец, — не слишком-то праведно для столь правоверного христианина.       — Разве рыцарь не должен славить прекрасных дев? — рассмеялся чернобородый. — Вот, к примеру, ты, Нормандец. Скажи, есть ли у тебя дама, которой ты посвятил свой меч?       Нормандец тоскливо поглядел вперед, туда, где маячил черный жеребец капеллана, и кивнул.       — И наверняка эта прелестница не одна!       — Ошибаешься, — сказал Нормандец с совершенно серьезным выражением лица.       — Ну а ты, Грек? Есть ли у тебя возлюбленная?       — Ч-что?       Грек посмотрел на чернобородого рыцаря размытым взглядом, пытаясь осмыслить его слова.       — Ради кого ты идешь в этот поход?       Грек огляделся. Слепяще-белый песок и пронзительно синее небо — пейзаж, начинавший становиться привычным — подернулся дымкой, а небо вдали будто почернело.       — Какие темные тучи, — пробормотал он.       — О чем это ты толкуешь? — удивился чернобородый. — На горизонте нет никаких туч.       Но Грек словно не слышал его. Ему показалось, что в толпе мелькнула знакомая фигура черного всадника. Лошадь под ним гарцевала, пытаясь привлечь чужое внимание. Всадник оглянулся. Сквозь прорезь маски сверкнули темные глаза. Он поднял руку, на что-то указывая, только вот на что…       — Грек! Грек!       Его настойчиво трясли за плечо.       — Похоже твой друг перегрелся, — разочарованно произнес чернобородый. — А одет легче, чем мы с тобой. Эти ромеи — такие изнеженные…       Нормандец незаметно приподнял капюшон и взглянул ему в лицо, качая головой.       — Твое лекарство… Похоже, оно не помогает.       — Просто нужно подождать. Болезнь отступит, вот увидишь.       — О чем это вы? — Не понял чернобородый. — Ну так что, Грек, расскажешь хотя бы ты про свою даму сердца, раз уж твой товарищ не хочет?       Грек провел трясущейся рукой по лицу, вытирая пот, обильно выступивший на коже. Что он мог ответить на этот вопрос? Зачем он идет в поход? Чтобы увидеть Златой город? Но он уже был однажды в таком. Чтобы очутиться в Царствии небесном? Когда-то он жил в настоящем раю, только не ценил этого. Ради кого он идет в этот поход? Этот вопрос был самым сложным.       Он словно наяву видел перед собою дивный сад, мраморные ступени, узкую белую дорожку среди зарослей, по которой осторожно ступают изящные ноги… ***       Он ведет меня на прогулку по саду. Днем прошел дождь, и листва все еще влажная. Тихо, ветра нет, но случайные капли то и дело срываются с листьев, падая за шиворот. От них становится зябко, хотя вечерняя прохлада приятна мне.       Мы идем в глубь сада по каменной дорожке, слабо светящейся в сгущающихся сумерках. Царевич чуть впереди, я сзади. Только мы двое. Слуг он отослал. Вижу его босые ноги, в очередной раз поражаясь их изяществу. Он любит ходить босиком и ступает совершенно бесшумно.       — Для чего вы привели меня сюда? — интересуюсь я. — Неужели лишь для того, чтобы послушать заливистую трель соловья?       — Хотел похвастаться садом, — разводит руками он. — Чем мне еще завоевать ваше расположение?       — Какой странный способ.       — Быть может, вы подскажете мне иной?       — Вам известны мои предпочтения. Я ценю тонкий ум и образованность, хорошее воспитание, благородство, утонченный вкус…       — Все то, чем не обладаю я? — в его голосе звучит что-то, подозрительно похожее на обиду.       — Вы не можете забыть наш утренний разговор, — делаю вывод я.       — Потому я привел вас сюда, — говорит царевич прежним голосом. — Взгляните, разве обладатель такого дивного сада не заслуживает хотя бы немного восхищения?       Мы стоим в тени огромного платана. Сладко-терпкий аромат жасмина растекается по воздуху, смешиваясь с запахом мирта, эвкалипта, магнолий. Выше по склону виднеются стройные кипарисы, сосны и кедры, верхушки которых влажно шумят вдали.       — Пожалуй, сад действительно достоин восхищения, только вот при чем здесь его хозяин?       Царевич оборачивается, становясь ко мне в полоборота, слегка наклонив голову.       — Отчего я так неприятен вам? Скажите, прошу вас, и я постараюсь сделать все, чтобы завоевать ваше расположение.       — Царевич старается завоевать расположение раба! Ну и ну, сюжет, достойный пера самого Аристофана!       — Но вы не раб, — твердо говорит он.       — Я пленник.       — Уже нет. Я даровал вам свободу.       — В таком случае, я Одиссей в гостях у Кирки. Гостеприимство ее столь же сомнительно, как и ее попытки превратить хитроумного героя в свинью. Надеюсь, вы знакомы с этой легендой?       Царевич усмехается, слегка качая головой.       — Даже не знаю, смеяться или плакать над тем, что вы сравниваете меня с Ээйской колдуньей. Но все же, согласитесь, мой замок куда больше напоминает утопающую в зелени Огигию, чем скалистую Ээю.       Наступает мой черед качать головой.       — Что ж, вам хотя бы что-то известно, и это уже приятно.       — Позвольте удивлять вас и дальше. Идите за мной, я хочу показать вам жемчужину этого сада.       Мы движемся вверх по тропе, уходя все дальше под сень деревьев. Сад находится в горах, и где-то поблизости слышен шум водопада. Лиственные деревья перемежаются с соснами, под ногами хрустят ветки и смолистые шишки.       — Позвольте же и мне задать вопрос, — говорю я, пока мы поднимаемся по узкой каменной тропинке. — Отчего вы так сильно добиваетесь внимания простого ромейского лекаря? Ведь во мне нет ни капли благородной крови. Я небогат, некрасив и не так уж хорошо владею мечом. Мой ум не затупился лишь от того, что я все подвергаю критической оценке и читаю древних философов. Так отчего же я так вам интересен?       Царевич на секунду останавливается, не оборачиваясь.       — Надеюсь, вы получите ответ на ваш вопрос, когда мы окажемся на месте.       Мы поднимаемся до тех пор, пока не выходим на небольшое каменистое плато, окруженное деревьями. С одного края оно отгорожено отвесной скалой, с вершины которой струится водопад, исчезающий в зарослях далеко внизу. За нашими спинами шумит море, едва виднеющееся в сумеречной дымке, а прямо посередине, у самого подножия скалы, скрытый прозрачными струями водопада, словно вуалью, лежит большой плоский камень.       — Я называю это место Ложем горного короля, — говорит царевич, жестом приглашая меня подойти к нему поближе.       Наверняка днем здесь еще восхитительнее, но даже сейчас у меня захватывает дух от открывающегося передо мною вида и от разливающегося в воздухе сладкого благоухания. Тут только я замечаю колючий кустарник, густо усыпанный алыми розами, горящими подобно маленьким кострам в синих сумерках. Он растет прямо из голой скалы, и я невольно задыхаюсь от восторга.       — Неужели это вы велели его здесь посадить?       — Нет, — царевич отрицательно качает головой. — Это куст дикой розы, который вопреки всем законам природы избрал себе именно это место для того, чтобы расти и, как видите, чувствует здесь себя превосходно.       — Выходит, вы предпочитаете колючий дикий куст нежным садовым цветам? — непрошенная улыбка касается моих губ. Его сравнение я понял и, несмотря на всю его неуместность, оно отчего-то приятно мне.       Царевич тихо смеется. Эхо его голоса раздается среди гор.       — Когда под утренней росой дрожит тюльпан,       И низко, до земли, фиалка клонит стан,       Любуюсь розой я: как тихо подбирает       Бутон свою полу, дремотой сладкой пьян.       — Вы цитируете Хаяма, хоть и невпопад…       Я все еще не впечатлен, но в моем сердце словно кто-то тронул щемящую струну.       — Да, он колюч и дерзок, но взгляните, какой страстью пылают эти цветки. На такой пожар не способна ни одна фиалка. Это растение поистине достойно расти рядом с Ложем горного короля.       — Еще немного, и я решу, что вы репетируете речь перед возлюбленной. Если это так, то вы избрали не того спутника. Я черств и циничен и давно не верю в любовь.       — Вы не верите, — вздыхает царевич. — Чтож, вот вам еще.       Говорит мне душа — влюблена в его лик,       Звук речей его в самое сердце проник.       Перлы тайн наполняют мне душу и сердце,       Но сказать не могу — пригвожден мой язык.       — Это уже не смешно, — я разворачиваюсь, чтобы уйти. — Вы издеваетесь надо мной? Если вы решили избрать меня игрушкой для насмешек, то не на того напали.       — А если это правда?       Он разворачивает меня за плечи, заставляя смотреть в глаза — те самые глаза, темно-карие, выражающие неземное спокойствие и уверенность — и я лечу сквозь пропасть времени, не разбирая направления, вверх или вниз, вперед или назад, осознавая только одно: это уже было со мною. Когда-то давно.