Сказка

На ночлег их принял благословенный оазис. В большом шатре горели факелы, играл канун, терзаемый умелыми пальцами певца, под музыку которого в безумной пляске крутился дервиш. Они расположились за небольшим столом, уставленным яствами и вином, вокруг которого порхали арабские девушки. Чернобородый рыцарь, снявший доспехи и оставшийся в дорогом красивом платье, не сводил глаз с прислуживающих им восточных красавиц. — Ей Богу, я бы сделал одну из них христианкой. А ты, Грек? Увез бы одну из этих дев к себе на родину? Грек помотал головой, справляясь с тошнотой, подступающей к горлу от удушливого дыма. Ночная прохлада не принесла долгожданного облегчения, и он все еще не мог думать ни о чем, кроме отдыха. Он предпочел бы сбежать в свой шатер при первой выдавшейся возможности. Грек вяло цедил вино и следил за тем, как восточные гурии, подойдя к чернобородому, принялись обхаживать его. Их ловкие изящные руки стянули с него сапоги и, обнажив ступни, приступили к массажу ног. Чернобородый, похоже, был на седьмом небе от счастья в полной готовности отдать все свое имущество, состоявшее из меча и доспехов, за столь желанные ласки. А вот Грек еле сидел, тяжело облокотившись о стол. Запах жаренного мяса, человеческого пота, дым жаровни, мелькание огней, кружащиеся в танце тела — все это закрутилось огненным вихрем в его голове, внутри которой гудел гигантский медный колокол. Память стремительно наводнялась воспоминаниями, словно пустой кувшин, поставленный под бьющий из камня родник. Он огляделся по сторонам, стараясь выискать своего оруженосца или хотя бы Нормандца, но ни того ни другого поблизости не было. Не в силах больше бороться с собой, Грек уронил голову на скрещенные руки и позволил завладеть своими мыслями памяти о былом. *** Вино разливается по золотым чашам, льется пурпуром через край, обагряя шелковую скатерть — будто кровь на персидских одеждах. Князь протягивает мне бокал, но к своему не притрагивается. Разглядываю его изящные руки, украшенные браслетами. С улицы сквозь каменный проем окна дует влажный ветер, разгоняя вечерние сумерки. На языке — такой родной привкус соли, словно я снова дома, в Никее. Шелест ночи растекается по покоям, вплетая в свою мелодию пение ночной птицы. Князь смотрит на меня, чувствую его взгляд всей кожей. Занавес слегка колышется от порыва ветра, и от этого становится тревожно. Делаю осторожный глоток. Губы скользят по тонкостенному кубку — настоящее произведение искусства. Слышу тихий вздох. — Отчего же вы не пьете, Князь? На востоке не принято гостю первым прикасаться к вину. — Неужели вы думаете, что я собираюсь отравить столь любезного гостя? — Как знать? Говорят, армяне коварны. — Армяне осторожны, но в гостепреимстве они преуспели гораздо больше, чем в осторожности. — Ваше гостепреимство больше напоминало жестокий плен, особенно поначалу. Князь грустно улыбается, впрочем, взгляд его все так же лукав. — Прошу, простите мне мое недоверие к вам. Поверьте, отныне никакие внешнеполитические процессы не изменят моего дружеского расположения. — Киликийский царевич предлагает мне дружбу? Я удивлен. — А вы все так же остры на язык. Князь тихо смеется. Его  мелодичный смех отражается от каменных стен залы и легкой волной пробегает по моему телу. Действие его голоса меня совершенно обезоруживает. — И все же вы не ответили на мой вопрос. Отчего вы не притрагиваетесь к вину? — настаиваю я. — Хоть я не мусульманин, но вина не терплю, — отвечает он. — Напрасно, Князь. Вино веселит душу и согревает тело. В нем нет греха, если быть умеренным. — Предпочитаю другие способы увеселения. Князь хитро улыбается, поймав за шлейф воздушного платья одну из служанок. Он притягивает ее и усаживает к себе на колени, и девушка тут же обвивает его шею своими тонкими руками. Мне становится неуютно. Когда я только успел позабыть, что мы здесь не одни? — А вы истинный эпикуреец во всем, что не касается вина, — говорю я. — Разделите же со мной это удовольствие, — предлагает князь и щелкает пальцами. Похоже, в этом замке все делается по щелчку пальцев. Ко мне тут же подходят сразу три служанки. Одна усаживается на колени, другая обвивает меня руками со спины. Ее шелковистые волосы щекочут мою шею. Третья усаживается возле моих ног. Мне становится жарко. — Каких женщин вы предпочитаете? Светловолосых, черноволосых, рыжих? — Я предпочитаю не выносить свои предпочтения за пределы спальни. — Достойный ответ поистине достойного гостя. Пока я это произношу, ловкие пальчики одной из дев проскальзывают под вырез моей туники, ладонь другой скользит по моему бедру, приближаясь к паху. Но я отчего-то не могу отвести взор от царевича, шею которого целует красивая золотоволосая служанка. Я как завороженный слежу за этим действом, замечаю, как расширяются его зрачки и от удовольствия приоткрываются губы. В моем горле пересыхает, и я тянусь за вином. Его перехватывает девушка, что сидит на моих коленях, и сама подносит его к моим губам. — Согласитесь, эта услада ничуть не хуже вина. Я соглашаюсь. С этим бархатистым голосом трудно не соглашаться, но еще более меня убеждают действия. Одна из дев спускается с моих колен и устраивается в ногах рядом с другой —  той, чьи настойчивые пальцы пробираются все выше и выше по моему бедру и, наконец достигнув паха, проникают под одежды. Из горла моего вырывается невольный стон, и краска заливает лицо. Царевич самодовольно улыбается, разглядывая меня из-под полуприкрытых век, продолжая откровенно вглядываться в мое лицо, когда сразу две девушки принимаются меня ласкать. Я смущен. Мне жарко. Хочется сбежать и вместе с тем хочется остаться. Мне трудно мыслить, но я подспудно чувствую, что это какая-то игра, правила которой мне навязывает хозяин этого замка. Его взгляд слишком откровенен. Царевич смотрит на меня так, будто это он касается моей кожи, будто… это он меня ласкает. — Вино все может заменить. Все кроме губ твоих, — шепчу я против воли, всего лишь цитируя великого арабского поэта, вовсе не рассчитывая, что меня услышат. Но он слышит. Его глаза удивленно распахиваются. *** Греку было жарко от собственных воспоминаний. Находиться в душном шатре становилось тяжело, и он решился незаметно покинуть его — незаметно, насколько позволяло ему состояние тела. Впрочем, никому и дела не было до странствующего рыцаря, решившего подышать свежим воздухом. Ночная прохлада приятно окутывала тело. В лагере горели костры, дающие достаточно света для того, чтобы не заблудиться. Он уже почти добрел до своего шатра, когда увидел два силуэта, стоявшие, низко склонив друг к другу головы. Они говорили на французском, но Грек без труда узнал по голосам в этих двоих Капеллана и своего друга Нормандца. Он немного знал язык, а потому смог уловить общий смысл беседы. — Не ходи туда, это безумие! — яростно шептал Капеллан. — Я не могу ослушаться, это приказ короля, — ответил Нормандец, понурив голову. — Король помешался! — воскликнул Капеллан. — Он делает все для того, чтобы нас разлучить! — Тише! Прошу тебя, не кричи об этом. Он взял Капеллана за руку. В темноте было не разобрать, но Греку показалось, что жест этот совсем не дружеский. Капеллан выдернул руку, и раздраженно отвернулся от своего визави, но уже в следующее мгновение, обхватил его за плечи, с жаром зашептав: — Но почему ты? Почему он выбрал тебя? — Это особое доверие. Я должен быть благодарен. — О, особое доверие, — в голосе Капеллана послышались нотки ревности. — Он предлагает тебе идти в одиночку через пустыню, где на каждом шагу поджидают сарацины с острыми саблями. Почему хотя бы не дать тебе в подмогу небольшой отряд? — Говорят, Пустынник не любит, когда к нему заявляются целой толпой. Так он точно не станет говорить. Капеллан тяжело вздохнул и вытащил из-за пазухи блестящий предмет. Протянул руки к склоненной голове Нормандца и надел ему на шею. — Не снимай это. Не снимай до конца поездки. Обещаешь? — Обещаю. Нормандец поднес его ладонь к губам, горячо целуя. Этот не совсем  целомудренный жест прощания вызвал в душе у Грека такую боль, что ноги перестали слушаться, и ему пришлось сделать шаг, чтобы не упасть. Капеллан, поняв, что их уединение нарушено, выступил вперед, положив руку на эфес. — Кто ты? Отвечай! — Стой, — схватил его за плечо Нормандец. — Я узнаю его — это мой друг. Ему можно довериться. — Поклянись, что никому не расскажешь об увиденном и услышанном, — потребовал Капеллан. — Клянусь Золотым городом, — не раздумывая, ответил Грек. *** Мы едем горной тропой среди водопадов. Это еще одно секретное место, которое он хочет мне показать. Интересно, сколько их всего? Любуюсь его волосами и его профилем, когда он поворачивает голову, высматривая что-то в зарослях. Он прекрасно держится на коне — не то, что я, непривычный к верховой езде. Его вороная лошадь так же сильна и грациозна, как и сам царевич. За последние месяцы он набрал себя, словно молодой горный лев. Словно дикий цветок, если уместно подобное сравнение. С тех пор, как я стал его гостем. С тех пор, как мы делим с ним ложе. В замке, похоже, об этом знают все до последней служанки. Даже кухонные мыши — и те в курсе. Я частенько ловлю на себе весьма недвусмысленные взгляды — иногда недоуменные, иногда откровенно завистливые и злые. Особенно со стороны женской половины царской свиты и того язвительного молодого евнуха, с которым мне приходилось вступать в полемику. Мы останавливаемся на небольшой округлой поляне, по бокам которой растут цветы. Царевич спрыгивает с лошади и вытаскивает два меча, один из которых кидает мне. — Разомнемся? — предлагает он, вызывающе улыбаясь. Я тоже спрыгиваю с лошади и разуваюсь. Он приучил меня сражаться босиком. Вряд ли это пригодится в бою, но когда мы вместе тренируемся, это позволяет чувствовать каждый взмах клинка, каждое его действие. Я научился чувствовать его движения и, кажется, могу предугадать любое из них даже с завязанными глазами. За эти месяцы я немного улучшил свое искусство владения мечом, и он неперестает говорить мне  об этом. Царевич, как обычно, щедр на комплименты, а я стараюсь не ударить в грязь лицом, чтобы не разочаровать его. Вот и сегодня я наступаю, слегка оттесняя его, чувствуя, как по жилам привычно растекается огонь азарта. Но царевич в этот раз ленив и сопротивляется неохотно, позволяя выбить из руки оружие и повалить его на траву. — Шах и мат, Ваше Высочество, — игриво говорю я, приставив меч к его обнаженному горлу. — Я требую пощады! Меч отлетает в сторону. Его рука оказывается в моих отросших кудрях для того, чтобы в следующую секунду притянуть меня для поцелуя. Запах трав дурманит голову, и я пьянею не то от этого запаха, не то от его губ, сладко-терпких, как здешнее вино. Я влюблен в него. Пора признаться в этом хотя бы себе, но царевичу об этом знать пока не обязательно. Я опрокидываю его на спину и целую в ответ до тех пор, пока мы не начинаем задыхаться. После мы валяемся на траве, и я игриво вплетаю в его растрепавшиеся волосы цветы. — Прекрати, я же не девица, — противится он сквозь смех. — Твоя голова создана для венков, а не для короны, и ты обязан наконец признать это. В последнее время он много смеется, и мне это нравится, хоть я и называю его глупцом. Разглядываю его, задумчиво жуя колосок, лениво думая о том, стоит ли стянуть с него тунику, чтобы подобраться к брючному поясу. — Я готов променять корону на венок, но лишь в том случае, если ты пообещаешь, что останешься жить в этом замке, — сообщает он. — Не могу, — притворно-грустно говорю я. — Боюсь, кто-нибудь из твоей свиты отравит меня в ближайшее время. Или твой отец велит отрубить мне голову. — Об этом даже не волнуйся. Я все улажу, — уверенно говорит он, выдергивая колосок у меня изо рта и заставляя недовольно поморщиться. Тепло разливается в груди — кажется, такое уже было со мной когда-то очень давно. — Если серьезно, какую по счету невесту ты отвергаешь? Твоему отцу это скоро надоест. — Отец за счет меня пытается решить собственные проблемы. Царство он завещал моим братьям, а я для него лишь способ заключить выгодный брак. Я устал доказывать ему свою преданность при помощи меча. Он распахивает ворот туники, обнажая уродливый шрам, едва не стоивший ему жизни. — Царь считает меня никудышным и бестолковым. Он уверен в том, что я не гожусь ни на что, кроме веселья и пирушек. Что ж, не буду его в этом разубеждать. Я отправляю в рот очередной колосок. — Твой отец заблуждается. Ты не так уж плох в государственных делах. По крайней мере, твои подданные не голодают. Он снова пытается выдернуть у меня изо рта травинку, но я крепко стискиваю ее зубами. Он сдается, а я, торжественно выплюнув колосок, принимаюсь рассеянно целовать его пальцы. — Ты ведь такого же мнения обо мне, что и он, — напоминает царевич. Давно уже нет, но мне лень об этом говорить — его пальцы гладят мою щеку, заставляя жмуриться от удовольствия. — Дай мне руку, — просит он. — Ну уж нет. А вдруг ты вложишь в нее скорпиона или еще какую-нибудь опасную тварь? — смеюсь я. — Все еще не доверяешь мне, — качает головой царевич. Я нехотя протягиваю ему ладонь, и он быстро завязывает на моем запястье один из своих браслетов. — Теперь я превратился в девицу? — фыркаю я. — Просто хочу оставить тебе что-то на память. — А-а, я наконец-то наскучил тебе, и ты отправляешь меня домой с ближайшим торговым судном? — невольная улыбка расползается по моему лицу. Я и впрямь, как девица, готов потерять сознание от счастья, и не дай Господь он об этом догадается. — Будь моя воля, я бы оставил тебя тут навечно. *** Изнутри шатер слабо освещали тлеющие в очаге поленья. Помещение прогрелось достаточно хорошо, но Грек трясся от холода. Он скрючился на своем маленьком походном ложе, укрывшись с головой двумя одеялами. Его сильно лихорадило. Нормандец сел на край кровати и приложил широкую ладонь к его разгоряченному лбу. — Где твой оруженосец? — спросил он. — Я отпустил его. Велел разжечь дрова и идти спать. — Ты скверно выглядишь, — вздохнул рыцарь. — Зачем ты пришел? — спросил Грек слабым голосом. Говорить было трудно. — Ты слышал наш разговор. — Я же поклялся, что никому о нем не скажу. — И я тебе верю. Но я здесь за другим — хочу предложить тебе поехать к Пустыннику вместе со мной. — Боюсь, я плохой компаньон для столь авантюрного предприятия, мой друг. Грека накрыл приступ кашля. С трудом с ним справившись, он посмотрел затуманенными от боли глазами на своего друга, плохо понимая, чего от него хотят. — Послушай, — горячо зашептал Нормандец, становясь на колени возле кровати. — Говорят, этот Пустынник — превосходный лекарь. Он может исцелить тебя от твоего недуга. Поверь, я хочу этого не меньше, чем ты. К тому же, поехав со мной, ты окажешь мне неоценимую услугу — если со мной что-то случится по дороге, ты доведешь дело до конца вместо меня! — Я с трудом держусь в седле. Если нам предстоит схватка, то проще убить меня здесь и сейчас. Едва ли я смогу держать в руках меч. К чему тебе такая обуза? — Друг, давай посмотрим правде в глаза. Мы с тобой и так уже оба мертвы. Если повезет, мы дойдем до ворот Иерусалима, а дальше что? Там полчища арабов. Их сотни тысяч. Король наивен, если полагает, что мы сумеем повторить подвиг двухсотлетней давности, захватив Золотой город практически голыми руками. Саладин не так глуп — он отправил на его защиту лучшие войска. Нет, я не верю, не верю в то, что мы вернемся отсюда живыми. Но этот Пустынник — он что-то знает. Ему известна какая-то тайна, которой очень хочет завладеть король. Как знать, возможно этот отшельник знает о том, что мы ищем… — Ты думаешь, ему известно местонахождение Грааля? — Тише, прошу тебя, тише! Да, все может быть. Я не верю, что он до сих пор в Золотом городе — нет, этого не может быть. Даже если он и был там, то его давно прибрали к рукам рыцари-храмовники. — Неужели ты настолько жаждешь найти его? — удивленно спросил Грек, приподнимаясь на локте. — Нет, — ответил Нормандец, глядя куда-то вдаль. — Я хочу, чтобы король даровал мне свободу, и тогда я… Мы… У нас будет шанс сбежать отсюда, пусть нищими скитальцами, зато живыми. Живыми! — Мы? Ты сказал «мы»? — Ты и так видел сегодня слишком многое, — потупился Нормандец. Грек все понял. Ему не нужны были дальнейшие расспросы. — Так ты поедешь со мной? — с надеждой в голосе спросил он. Грек вздохнул. — Я лекарь и верю в медицину. История о Граале для меня всего лишь сказка, выдумка. Едва ли безграмотный монах, удалившийся от мира, сумеет помочь мне исцелиться, но ты прав в одном — мы оба уже мертвы. Что ж, я пойду с тобой. Но учти, что возвращаться назад, в лагерь, ты возможно будешь с бездыханным телом. — Благодарю тебя, друг, — прошептал Нормандец, с жаром сжимая его ладонь. *** В просторной библиотеке огромные арочные окна с видом на море, но здесь всегда прохладно — даже в знойный полдень, когда прокаленные солнцем стены отдают измученному жаром дворцу двойную порцию тепла. Здесь никогда не бывает пыльно, всегда светло, и, несмотря на это, помещение спроектировано таким образом, что позволяет хранить даже самые древние манускрипты. Он неслышно подходит сзади, обнимает меня со спины, укладывая подбородок на плечо. — Дай волю, и ты тут будешь ночевать. От его голоса по спине легкие мурашки, словно бриз по волнам. — Ревнуешь меня к книгам? — Нет. Мне нравится, что ты такой. Но, пожалуй, на эту ночь я тебя все-таки у них похищу. Он проходится губами по моей шее, и я рефлекторно втягиваю голову в плечи, притворно морщась. — И что же привлекло твое внимание на этот раз? — интересуется он. — Кретьен из города Труа. Слышал об этом поэте? Он сочинил историю о Граале и об одном странствующем рыцаре, который его случайно нашел, а потом по незнанию потерял. — Вероятно, он был глуп? — Нет. Просто молод и чист душой. Именно поэтому ему и явился Грааль. Но его чистую душу смутило неуместное стеснение, и чудесный артефакт исчез вместе с замком, в котором он его отыскал. А рыцарь после этого так и скитался в тумане в тщетных попытках найти то, что потерял навсегда. Впрочем, это всего лишь красивая метафора — слушай свое сердце и поступай, как оно велит, даже если это против общепринятых правил. — Ты не веришь в существование Грааля? — удивляется царевич. — Не верю. Я слишком прагматичен для этого. Я верю в знания, острый ум и умелые руки. А на чудо полагаться опасно — это расхалаживает. Впрочем, при желании можно попытаться сотворить его самостоятельно. Царевич отходит к окну, задумчиво глядя вдаль. Его шелковые одежды красиво колышутся от легких порывов ветра. — В последнее время все будто помешались на этой чудесной реликвии, — вздыхает он. — Вот и мой отец… Он мнет в руках какой-то свиток. Мне непривычно видеть его таким обеспокоенным. Я подхожу к окну и усаживаюсь напротив него, пытаясь по лицу угадать его мысли. — Что в нем? — спрашиваю я, указывая на кусок пергамента, зажатый в его руке. — Германский король идет со своим войском через Ромею и скоро выйдет к Анатолийскому нагорью. Но там его поджидает двенадцатитысячное войско Иконийского султаната. Отец хочет послать туда быстрый конный отряд, чтобы задержать это войско и спутать планы султана — чтобы дать германцам возможность спокойно подойти к границе с Киликией. — И… Он призывает пойти тебя вместе с ним? — Он хочет, чтобы я отправился туда один. — Но… Разве у тебя так много воинов? — опешиваю я. — И тысячи не наберется, — спокойно говорит царевич. — Несколько сотен против двенадцати тысяч?! Это же безумие! Я спрыгиваю с подоконника. Несмотря на свежий морской воздух, задувающий в оконный проем, мне вдруг становится нечем дышать. — Отец полагает, что нужен кто-то, кому хорошо знакомы эти места. А я когда-то как раз служил на границе и знаю там каждый камень. — И все же это безумие. — Я обхватываю его за плечи, заставляя посмотреть на себя. — Когда ты должен выступить в поход? Он смотрит на меня непривычно. Печально? Нет. Нежно? Пожалуй, да, но есть в его взгляде что-то еще — что-то, что невозможно прочесть, и я всего лишь вижу в них отражение морского залива, ставшего за это время таким родным, мачты кораблей, спины чаек, скользящих над водой, и золотистые блики закатного солнца. — Завтра. Мы выступаем завтра, — говорит он. Внутри у меня все обрывается и летит в пропасть. — Я пойду с тобой, — говорю я, вцепившись в рукава его кафтана. — Я не пущу тебя одного. Но он плавно отстраняет меня, проводит рукой по моим волосам. — Почему он так сделал? Зачем он отправляет родного сына на смерть? — спрашиваю я, с трудом глотая воздух. Царевич стискивает ладонь в кулак. — Похоже, кому-то стали известны подробности из жизни этого дворца, и он не преминул сообщить об этом царю, — со злостью в голосе говорит он. — А царь наконец-то придумал наказание своему нерадивому сыну. — Но ты ведь можешь отказаться! — с надеждой в голосе кричу я. — Просто не езжай туда! — Ослушаться отца? — усмехается он. — Боюсь, что после такого он придумает наказание пострашнее. Я медленно сползаю по стене, пряча лицо в ладонях. Ноги больше не слушаются меня. Мне кажется, что рай, в котором я жил все эти месяцы, дал трещины, сквозь которые лезут твари из преисподней. Кажется, я схожу с ума, теряю связь с реальностью. Черная воронка засасывает меня, заставляя  мое сознание распадаться на мелкие осколки. — Димитрий, — окликает он меня. Я распахиваю глаза и словно впервые вижу его перед собой. — Пора просыпаться. Ты бредишь. Звук истошных труб разрывает уши адским скрежетом. Это герольды призывают нас на войну. Нет. Это не они. То было тысячу лет назад не со мной, а с другим человеком, а я… Теперь я вспомнил. Я все вспомнил.