Сказка

— Сережа! Его выдернуло из сна словно затерявшегося на дне океана аквалангиста — за шкирку и на борт «Калипсо» вместе с десятью литрами воды, наполнившими скафандр. С него и правда текло. Майка на груди пропиталась холодным потом да и спина была не лучше. Дима сел на кровати и огляделся. Дневной свет лился в окна гримерки, а сам он находился на узком диванчике, любезно укрытый пледом. На тумбочке стоял стакан с каким-то лекарством — судя по всему, жаропонижающее. Он обшарил карманы — курить хотелось неимоверно — и вдруг вспомнил, что выронил пачку сигарет на стоянке. Вместе с этими мыслями постепенно возвращались и воспоминания. Ему стало плохо, и он позвонил Арсу, чтобы тот помог ему добраться до студии. Потом, кажется, его осмотрел врач. Осмотрел и сделал укол, после которого он отключился. Точнее, даже не отключился, а провалился в температурный бред. Дима снова осмотрел карманы — в этот раз на предмет наличия телефона — но не нашел и его. Попытался встать и понял, что далеко не уйдет. Чудовищная слабость и тремор во всем теле, обычные симптомы после лихорадки, сопровождали каждое его движение. Дверная ручка повернулась, и в гримерку вошел Стас. Он просканировал Диму тревожным взглядом, как-то криво улыбнулся и присел на край кровати. — Стас, есть сиги? — прохрипел Дима. — Курить охота до смерти. Стас вытащил сигарету, прикурил ее и протянул Позову. — Ну ты нас и напугал! — сказал он. — Хорошо, Матвеич оказался в Москве. Приехал, поставил тебе укол… — Кто такой Матвеич? — рассеянно спросил Дима, с наслаждением затягиваясь. Пальцы отвратительно дрожали. — Да один мой знакомый врач. Хороший дядька. В свое время жену на ноги поставил. Дима выпустил изо рта дым и откинулся на спинку дивана. — Что хоть со мной было? — Говорит, обычный грипп. — Что-то не похоже на грипп, тем более обычный. — Мало ли сейчас всякой заразы ходит? Все-таки конец зимы, все болеют, — изрек он философски. Дверь снова распахнулась, и в проеме показались встревоженные лица Арса, Антона и Оксаны. У Арса под глазами мешки больше обычного — это Дима сразу заметил. Антон — лохматый и осунувшийся. — Поз, блять! — заорал он в своей манере, заваливаясь длинным туловищем на диван слева от Димы. — Ну ты нас и напугал… Живой, блять! И вроде более-менее здоровый. Он положил свою большущую ладонь Диме на лоб, проверяя, не горячий ли он. Хорошо, что губами трогать не полез. Дима подумал о том, что ему было бы куда приятнее, если бы вместо Антона к нему подсел Арс. — И сколько я тут провалялся? — спросил он, сосредоточенно стряхивая пепел в любезно подставленную Стасом пепельницу. — Почти сутки, — тихо сказала Оксана, усевшаяся на стул возле зеркала. Дима мельком подумал, что и она выглядит совершенно измученной, будто всю ночь не спала. — Тебе стало нехорошо вчера днем, — пояснил Стас. — А сейчас уже почти половина второго. — Еба-ать, — выругался Дима, снова шаря по карманам. — Стас, где мой телефон? Мне домой позвонить надо. — Я уже звонил, не беспокойся. Все объяснил, сказал, что тебя осмотрел очень хороший врач и порекомендовал никуда не ездить. Твои привыкли, что ты часто не ночуешь дома. Дима тяжело вздохнул — что правда, то правда. А Стас мог лишний раз не напоминать. Но что-то все же Диму беспокоило. Он бросил взгляд на притихшего в углу Попова. Синяки под его глазами достигли просто фантастических размеров. Попытался поймать его взгляд, но Арс тут же переадресовал его Антону. Иногда они словно коты обменивались ментальной информацией, что Димку дико бесило. — Слуш, Диман, — тут же завелся Шаст. — Может по кофе? Мне в глаза будто песка насыпали, спать хочу, заебался. Вид Антона ему тоже решительно не нравился. — А правда, давайте все по кофе, — оживился Стас. — Я сейчас позвоню, нам прямо сюда принесут пять чашек. Тебе чего взять? — обратился он к Диме. — Раф будешь или что-то покрепче? Пять чашек. Пять. Волна дурного предчувствия окатила его с головы до ног. Дима попытался затушить сигарету, но промазал и опрокинул пепельницу на пол. — Да ерунда, я сейчас уберу, — засуетился Стас. — А что с?.. Имя застряло в горле. Дима сглотнул сухой комок. — Что с Серегой? Тишина, звенящая в гримерке, была просто оглушительной. Только Шеминов тихо шуршал по ковру, прямо руками собирая просыпавшийся на него пепел, а Дима переводил взгляд с одного на другого, пытаясь прочитать по этим застывшим лицам хоть что-то, и остановил свой взгляд на Оксане. Она сидела, низко склонив голову, демонстративно уткнувшись в телефон. Ее щеку прочертила одинокая слеза, сорвалась вниз и капнула прямо на экран смартфона. — Что с Серегой? — повторил Дима, удивляясь тому, как дрожит его собственный голос. — Дим, ты только не волнуйся, — начал Стас, запихивая в пепельницу какой-то собранный с ковра мусор. — Что с ним? — громче повторил Дима, поднимаясь на ноги. — Тихо-тихо-тихо, — ласково заговорил Шаст. — Ты сядь пожалуйста, ладно? — Дим, — начал Стас, торопливо ставя пепельницу на стол. — Скорость была под двести. Он выскочил на встречку. Ты же знаешь, он делал так иногда. Впереди был тоннель. Он попытался затормозить и… — Господи… — Дима сел, пряча лицо в ладони. — Это я ему сказал обгонять по встречке. Торопил его, идиот. — Да ты тут ни при чем, — сказал Стас. — Где он сейчас? — с надеждой в голосе спросил Дима, отнимая руки от лица. — Поз… — Арс, ну хоть ты мне скажи! Бледное лицо Арсения мало чем отличалось по цвету от стены за его спиной. Он попытался открыть рот, но лишь неопределенно тряхнул головой и вышел из гримерки, вызвав у Оксаны задушенный всхлип. — Да скажите же вы это вслух, гондоны! — взорвался Дима, вскакивая на ноги. — Хоть кто-нибудь! — Успокойся, пожалуйста, — тихо шепнул Антон. Дима почувствовал, как он обхватил его за плечи — не то обнял, не то попытался усадить на место. — Перестань себя винить, — Стас тоже встал на ноги. — Тут нет виноватых. Сережа — он ведь никого не слушал, делал, как ему хочется. — Он меня слушал, Стас! Меня, понимаешь? Да нихуя ты не понимаешь! — Сядь пожалуйста. — Убери от меня руки! Где он? Мне нужно его видеть! — Тебе туда нельзя. Тебя не пустят туда! — Пустят! У меня есть связи. Шаст, пусти меня! Антон крепко обхватил его за плечи, удерживая на месте. Но в Диме, несмотря на недавнюю слабость, вдруг проснулась такая сила, что даже двухметровому Шастуну было тяжело его удерживать на месте. — Сядь! — рявкнул Стас. — Ты ему уже ничем не поможешь. Дима тяжело осел, не чувствуя под собой ног. Его всего колотило крупной дрожью. По щекам потекли горячие слезы. — Шаст, сходи за врачом, здесь же кто-то должен, блять, дежурить. Пусть ему дадут успокоительного. Дима вытер локтем щеку и проморгался. Комната перед ним плыла. — Какой же ты мудак, — сказал он Стасу. — Согласен, Дим. Хочешь, наори на меня. Легче станет. Сейчас тебе станет легче. Но легче ему не становилось. Лица друзей были как в тумане. Он снова попытался встать, но Шаст его не пустил. Потом пришел фельдшер со съемочной площадки и сделал ему укол. — Ну хочешь, я Арса позову? — тихо спросил Стас. Дима не хотел. Ему вообще никого не хотелось видеть. Увлеченность Арсом вдруг показалась ему такой нелепостью… Его жестоко флешбечило. Концерт. Он уже не помнит точно, где. Сережа стоит рядом вполоборота к нему. Его мучительно хочется взять за руку. Руки у него как у девушки — маленькие, с тонкими пальцами, только непоженски сильными и чуткими. Особенно когда в темноте. Особенно когда адреналин и боль от мышеловок. Они летят в самолете. Сережина голова на его плече уже два часа, и все эти два часа он боится пошевелиться. Плечо занемело, нестерпимо хочется выйти, но Дима терпит, чтобы нечаянно не разбудить его. Прогулка по ночному городу. Они отстали от Арса с Шастом, и Дима прикалывается над Сережей, пока тот не начинает психовать. Сережа учит его кататься на скейте. Оказывается, эти маленькие руки очень сильные. Дима чувствует себя дураком, особенно от того, что его сердце бьется слишком быстро, и вовсе не из-за того, что он боится упасть. Очередное пьяное пати. Он уже явно перебрал, но пытается еще добавить, потому что ему паршиво. Серега тискается с какой-то девушкой. Вот буквально минуту назад тискался, а сейчас уже отбирает у него рюмку и вынимает изо рта сигарету. — Поз, тебе хватит. Пойдем, провожу в номер. — Блять, Сережа, я не баба, не надо меня провожать. Он лежит в номере в тщетных попытках заснуть. Настроение отвратительное. Все еще на вечеринке, кроме него. Даже огромные наушники и темнота не помогают отключиться от реальности и не заглушают хлопанье двери. Дима лениво открывает один глаз и видит в дверном проеме Сережин силуэт. Без очков он немного расплывается, и Дима шарит рукой по тумбочке в попытке их отыскать. — И че ты вернулся? — Решил проследить за тобой. Вдруг ты продолжил бухать. Завтра концерт, а ты в говно. — Я что, похож на алкоголика? — Нет. — А че ты тогда? — Да ниче. Иди ты нахуй, Поз. Сережа разворачивается в двери, и Дима моментально трезвеет. Скинув наушники, в два прыжка оказывается позади Сережи, рукой преграждая ему путь. — Ну погоди, Серег… Сережа разворачивается к нему в полоборота, смотрит, как всегда, куда-то мимо глаз, а точнее в губы, и от этого взгляда Диму начинает лихорадить. — А ты не боишься оставаться со мной в номере? — ляпает он. Сережино лицо слишком близко, и он со своим тогда еще неоткорректированным зрением легко читает в его глазах понимание. — Вот вы где, педики. Появившийся вовремя Шаст спасает (или портит) момент. Дальше кадры сменяются один за другим со скоростью пулеметной очереди. Сережа спит. Сережа ест. Сережа с мокрыми после душа волосами. Сережа смеется. Сережа скачет по сцене в шокерах. А потом сразу тот чертов выпуск, когда он жестко палится. Его бесит, просто бесит, что этот гондон все понимает, но словно издевается над ним. — Дим, постой. — Он нагоняет его на стоянке. Темно, осень, накрапывает холодный дождь. — Ну че ты распсиховался? Дима отворачивается, пытается прикурить, но руки не слушаются, и сигарета летит в лужу. — Дим. — Сереж, отвали. — Я не уйду. — Да епт… Пачка летит следом за сигаретой. Пока он пытается за ней дотянуться, его лицо обхватывают чужие ладони. Теплое дыхание на губах. Очки почему-то ужасно мешают целоваться. Последний флешбек, всплывающий в голове — он сидит на краю кровати и торопливо одевается, раздраженный до предела. Позади него развалился Сережа, едва прикрытый тонким одеялом, и таращится в телефон. Его рука ложится на запястье, слегка поглаживая его большим пальцем. Диму это бесит до трясучки. Он сбрасывает с себя руку, молча поднимается и уходит. Уходит насовсем. Комната медленно кружилась перед глазами. Предметы сливались друг с другом, представляясь мутными очертаниями. — Диман. Над ним склонилось лицо Шаста, которое виделось ему словно сквозь толщу воды. Так он видел до коррекции зрения без очков. Как же давно это было… *** — Просыпайся. Нам пора. — Что? — Скоро светает. Ты обещал отправиться вместе со мной к Пустыннику. Грек сел на узкой кровати, с трудом соображая где он находится. Шатер слабо освещался светом лампады, которую держал в руке Нормандец. Он уже был в полном боевом облачении, только шлем покоился на коленях, а на голову была накинута арабская имама, хорошо защишающая от палящего солнца. Нормандец выглядел встревоженным и торжественным, и Греку подумалось, что в эту ночь он вовсе не смыкал глаз. Они покинули шатер и дошли до лошадей, уже оседланных. Грек с трудом взобрался на своего коня — животное никак не могло привыкнуть к новому хозяину — и, балансируя в седле, тронул поводья. На востоке уже занималась заря. Перед ними лежало песчаное море, казавшееся в предрассветных сумерках практически черным. Воздух еще не успел прогреться, изо рта вырывался пар. Мелкие грызуны, ночные обитатели этих мест, бросились наутек из-под копыт лошадей. Сейчас пустыня казалась местом умиротворения, но уже через пару часов она начнет превращаться в раскаленный ад. Грек вытащил из-за пояса пузырек с лекарством и вылил его остатки в рот. Едва ли этого хватит для того, чтобы безболезненно добраться до дома отшельника, но выбора нет. Пустынник — их последняя надежда на чудо в обреченном на провал походе. Когда они вышли за пределы лагеря, Нормандец вытащил из-за пазухи кусок пергамента с начертанной на нем картой и сверился по звездам с направлением. Их путь лежал на восток. Горизонт пока был обозначен едва заметной желтоватой полоской, зато Утренняя звезда, Аль-цифер, горела ровным ярко-голубым светом прямо перед ними, словно приглашая следовать за собой. — Как думаешь, это знак, что нам идти следом за ней? — спросил Нормандец. — Говорят, она звезда влюбленных. — Я в это не верю, — сказал Грек. — Чтож. Ты идешь со мной, а это говорит о том, что ты хотя бы не теряешь надежды. — Очевидно, я потерял остатки разума, раз согласился на это. Грек бодрился, но едва первые лучи пустынного солнца опалили горизонт, он почувствовал себя гораздо хуже. Видя это, Нормандец пытался всячески отвлекать его разговорами. — Расскажи, чем кончился твой плен, — попросил рыцарь. — Что сталось с Киликийским царевичем после того, как отец приказал отправиться ему в военный поход? Грек задумался. О многом он умолчал, ему нелегко было рассказывать о случившемся. Но с каждым словом он будто снимал с души по увесистому камню. *** В синеватом свете, льющемся из ночного сада, его лицо выглядит невинным, будто у юного принца. Волосы разметались по простыням. Ресницы слегка трепещут под сомкнутыми веками — ему снится тревожный сон. Он хмурится, заламывая между бровей вертикальную складку. Веду пальцами по контуру его лица, касаюсь красиво очерченных губ, и вниз, к шее. Сбегаю по плечу, от локтевого сгиба до запястья, скольжу по ладони, глажу каждый палец. Не могу налюбоваться им, остро ощущая в сердце гнетущую тоску. Накануне мы поссорились из-за похода. Я рвался отправиться вместе с ним, но он не пустил меня, утверждая, что меня убьют в первую же минуту боя. Вздор. Я достаточно осторожен и умею держать в руках оружие — он сам ведь меня тренировал. Но царевич упрям. Он обещал посадить меня под стражу, чтобы мне не взбрело в голову сбежать вслед за ним. Очередной вздор, ведь почти вся стража уходит в поход вместе с войском, оставляя замок на попечение евнухов и женщин. Склоняюсь к его губам и целую осторожно, чтобы не разбудить. Я обещал себе не смыкать глаз в эту ночь, чтобы не проспать их отбытие. Впрочем, вряд ли мне это позволят военные трубы, возвещающие сбор войска. Губы у него мягкие и одновременно с тем упругие, сладкие, как у девушки. Отрываться от них совершенно не хочется, и я слегка углубляю поцелуй, пока не начинаю чувствовать ответные касания. Он все-таки просыпается. Его ладонь придавливает мой затылок, другая рука ложится на поясницу, чтобы в следующее мгновение перекатить меня на спину и оказаться сверху. Он еще не до конца проснулся, но дыхание его учащается от возбуждения. Покрывало летит на пол вместе с моей уверенностью — о, на этот раз он не собирается со мной нежничать. Впрочем, в постели мы с ним будто два голодных зверя и никогда не можем вдоволь насытиться друг другом. Мы жадно целуем друг друга, пытаясь отвоевать инициативу. Обычно он первым сдается, с королевской щедростью позволяя мне владеть ситуацией, но только не в этот раз. В эту ночь он напорист и решителен, напоминая нам обоим о его властном титуле. А я с удовольствием подчиняюсь ему, подстраиваясь под заданный им ритм, млея от того, что он принадлежит мне, а я принадлежу ему — сейчас, сегодня и всегда. Мои губы дрожат, с них уже почти готовы сорваться слова, и я наверное что-то говорю, потому что он вдруг обхватывает мое лицо руками и вглядывается в лицо затуманенными от страсти глазами. — Ты что-то хотел сказать мне? — выдыхает он. — Я… Нет, ничего. Ничего, — бормочу я, практически растворяясь в его объятиях. *** Когда я просыпаюсь, в спальне уже совсем светло. Я резко сажусь и ощупываю ложе рядом с собой, но оно пусто. Во дворце тихо, так что слышно жужжание пчел за окном. Сбрасываю с себя покрывало и вскакиваю на ноги. Как я умудрился проспать?! Не слышал, как он встал, не слышал звука военных труб — ничего не слышал. Все пропустил. Торопливо одеваюсь и бегу в оружейную. Нахожу чьи-то доспехи. Они мне не по размеру, но я облачаюсь в них — самостоятельно, насколько могу это сделать. Беру меч, с которым упражнялся в последнее время, и спешу в конюшню. Моя лошадь расседлана, а я ведь даже толком не умею надевать седло. На то, чтобы это сделать, уходит, наверное, час. Руки трясутся так, что не могу попасть в упряжь. Господи… Я ведь даже не знаю, в какую сторону ускакало войско! Поднимаюсь на смотровую площадку — ту самую, на которой несколько месяцев тому назад я отвоевал себе свободу, обещая уплыть отсюда с первым же кораблем. Как же все изменилось с тех пор… Вглядываюсь в горы до слепоты. Вижу войско! Маленькая серебряная змейка, взбирающаяся к перевалу. Спускаюсь вниз, чуть не падая со ступеней, взбираюсь на лошадь и скачу следом во весь опор, нахлестывая бедное животное так, что оно начинает хрипеть. Пронзительное солнце светит в спину, раскаляя доспехи. Острый запах выжженной травы горечью оседает на языке. Как я ни тороплюсь, не могу за ними угнаться — они все еще слишком далеко. А что если я не успею? Что если я загоню лошадь, и она исдохнет? Что если… Но нет, нельзя. Я запрещаю себе думать о дурном. Я доезжаю до перевала. Тропа здесь так круто взбирается вверх, что мне приходится спешиться и вести лошадь в поводу. Камни то и дело срываются из-под копыт, животное упрямится и страшится подниматься вслед за мной. Но хуже всего то, что я теряю след войска. Мое дыхание совсем сбилось. Останавливаюсь, стягиваю с головы шлем. Пот заливает глаза, мешая видеть. Солнце начинает клониться к закату. Здесь, в горах, темнеет раньше, и если я сейчас не отыщу их, то рискую застрять здесь до самого утра. Я припадаю ухом к земле. Она отчетливо вибрирует. Значит, они рядом, они где-то поблизости, возможно, за следующим перевалом. И точно — я слышу отдаленные крики и звон мечей. Это означает, что сражение началось. Царевич не стал ждать утра? Или противник напал на них неожиданно? Сердце мое холодеет от ужаса. Я взбираюсь на коня и безжалостно пришпориваю его, заставляя взбираться дальше. По мере приближения к следующему перевалу шум битвы становится все отчетливее. Теперь я знаю наверняка, что там кипит бой. На закате я переваливаю через хребет и оглядываю узкую долину. Передо мною открывается чудовищная картина. Маленькое войско киликийцев окружено полчищем сарацинов. Они зажали их в кольцо, отрезав единственный путь к отступлению через перевал, отрезав и меня от царевича. Я вижу его в гуще битвы. Товарищи прикрывают его, насколько это возможно, но он не привык прятаться за чужими спинами и сражается в первых рядах. Я всегда называл его глупцом, но теперь мне кажется это храбростью. Я всегда завидовал ему, ведь он намного смелее меня. А теперь я хочу только одного — чтобы он струсил и отступил. Лишь бы он уцелел. Лишь бы остался в живых. Киликийцы закованы в доспехи, и первое время это помогает им выстоять, но натиск арабов слишком силен — они берут числом, и доспехи начинают крошится под остро заточенными саблями. Щиты переламываются, лопаются шлемы, разрываются кольчуги. От ужаса я теряю голову и спешу вниз, в долину, открытый для вражеских стрел. Я настолько уязвим, что меня сшибло бы с седла первым же выстрелом, но этого не происходит. Никто не замечает маленького ромейского лекаря, невероятным образом оказавшегося в самой гуще сражения. Пока я пробираюсь сквозь толпу сражающихся рыцарей, меня хранит провидение, защищая от стрел и мечей, и скоро я пойму, для чего. В пылу битвы он разворачивается лицом ко мне и замирает. Он видит меня, не знаю, каким образом, но он видит. Он что-то кричит — я не слышу, что именно, ведь нас разделяют десятки саженей. Я едва успеваю увернуться от зазубренной сабли, атакующей меня со спины. Лезвие со скрежетом чиркает по плечевому доспеху. Следующий удар приходится по голове. Шлем спасает меня, но царевич уже мчит во весь опор мне навстречу. В считанные мгновения он оказывается рядом, на лету срубая голову грозящему мне сарацину. Я смотрю на него, разгоряченного битвой, прекрасного, как никогда. Я слишком поздно понимаю, какую чудовищную ошибку совершил. Мир вокруг замедляется. Я отчетливо слышу крик каждого воина, в деталях вижу каждый узор на щитах. Я вижу, как сразу три стрелы срываются с тетив и летят ему в спину, чтобы через мгновение пробить доспех, кольчужную рубаху и выйти окровавленными наконечниками из груди. Мы с ним встречаемся взглядами. В его глазах перемешались страх за меня с непониманием происходящего. Спрыгиваю с коня, бегу к нему с одной лишь мыслью — он выживет. Раны не так страшны. Но в тот же миг еще один чудовищный удар обрушивается на него слева, проламливает шлем, раскраивает висок, и царевич, покачнувшись в седле, падает с него прямо мне в руки. Ярость вскипает в моем сердце. Я бережно кладу его на траву и бросаюсь на сарацина с одним лишь мечом. В два удара я разбиваю его нагрудник, бью наотмашь и разрубаю его косым ударом от плеча до груди. Во мне столько сил, что я способен, кажется, сразить целое войско. Только для чего мне это теперь, если я не успел спасти самое ценное, что здесь есть… Подбегаю к нему, падаю на колени, бережно приподнимая голову. Его лицо залито кровью. Крови так много, что в ней можно утонуть. Я бы захлебнулся в ней, если бы было можно. — Прости меня, — бормочу я. Посиневшие губы раскрываются, чтобы что-то ответить, но изо рта лишь выплескивается кровавый поток. — Это я во всем виноват… Слезы капают на его посеревшее лицо. Обхватываю его руками, вглядываюсь в карие глаза. Я наговорил ему столько ненужного и столько нужного не успел сказать… Он смотрит на меня еще мгновение, едва ли осознанно, а уже в следующее их затягивает предсмертной пеленой. Еще несколько мгновений его тело конвульсивно бьется в моих руках, а потом затихает навсегда. Почему мы не ценим тех, кого любим? Почему начинаем ценить, лишь потеряв их? Почему не говорим о том, как они дороги нам, пока они еще дышат и ходят по земле? Я не сказал ему самого главного, пока он был жив, и теперь мне остается лишь ждать, когда я отправлюсь в царство теней следом за ним, чтобы разыскать его там и сообщить о том, как сильно его люблю. Я жду удара, лежа у него на груди и надеюсь, что это случится как можно скорее. Но моим надеждам не суждено сбыться. Горное эхо разносит по ущелью громогласный звук боевого рога. Этот звук незнаком киликийским горам, ведь он не принадлежит ни армянам, ни сарацинам, ни даже ромеям. Он принадлежит германским крестоносцам, путь которым и пыталось расчистить крошечное войско приморского городка. Они врываются в ущелье сокрушительной лавиной, сметая легковооруженных арабов, словно бурный поток горной реки сносит все живое на своем пути. Сквозь затуманенные слезами глаза я вижу пестрые знамена различных племен последовавших за германским королем воинов креста. Я вижу рослых воинов со светлыми волосами, столь нетипичных для здешних краев. Я еще не знаю о том, что мне предстоит отправиться вместе ними в поход. Сарацины, те, которых не смел с пути мощный натиск конницы, пускаются наутек, рассосавшись по горам, словно дикие звери. Шум битвы затихает, сменяясь ржанием лошадей и криками на незнакомых языках. А я стою, склоненный над телом царевича, гладя дрожащими пальцами его окровавленное безжизненное лицо. Возле меня раздаются тяжелые шаги. Высокий крестоносец, заслонив собой солнце, возвышается надо мной. — Он был твоим другом? — спрашивает рыцарь по-французски. Я немного знаю этот язык. — Да, — звучит мой ответ. Так он встретил Нормандца, с которым провел в походе долгие месяцы. Конечно, он не мог открыть ему всей правды. Грек не обрел желанную смерть, зато обрел друга. Но оценил он это намного позже — когда в его сердце забрезжила надежда на чудо. Медленно продвигаясь по песчаному морю, они не заметили, как наступил вечер. Изнуренный жаром, измученный болезнью, Грек еле держался в седле, больше пребывая в собственных воспоминаниях, чем в реальном мире. Нормандец потряс его за плечо, заставляя вернуться в реальность. — Гляди, — указал он рукой в сторону горизонта. Грек поднял помутневший от слабости взгляд, пытаясь разглядеть что-то на границе слепяще-белых песков и пронзительного синего неба. Там, в мареве из раскаленного воздуха, на грани видимости, застыло миражом причудливое строение. — Это хижина Пустынника, — сказал Нормандец. — Скачем туда. Но Грек не последовал за ним. Среди пустынных миражей он снова видел его — призрачного Черного всадника, спасшего ему жизнь в Таврских горах. Всадник поднес руку к лицу и наконец снял с него повязку, скрывавшую лицо, которое он не видел так долго. Лицо человека, который вот уже много месяцев был мертв. — Это ты, — прошептал Грек. Всадник не ответил. Он продолжал смотреть на него, словно ожидая, что Грек отправится следом за ним. — С кем ты беседуешь? — встревоженно спросил Нормандец. — Нам надо торопиться, чтобы успеть до заката. Грек молча покачнулся в седле и тяжелым мешком свалился с него. Одна нога застряла в стремени, но Нормандец успел подхватить его. Он снял друга с лошади и пересадил его бессознательное тело к себе в седло, вскарабкался следом и поскакал во весь опор в сторону виднеющейся на горизонте хижины.