Сказка

Перед ними простиралась морская водная гладь. Рассветные солнечные лучи покрывали ее теплым розовым светом. Тем же цветом отливали и облака, легкими барашками застывшее в небе. Удивительно, но был полный штиль, словно море кто-то зачаровал, давая возможность путникам спокойно добраться до места назначения. Грек подошел к борту и посмотрел вдаль. — Куда мы плывем? — тихо спросил Нормандец. — Если честно, даже не представляю, — ответил Грек. — Но расслабляться не стоит. Я чувствую, что это затишье перед предстоящей бурей. На корабле помимо них троих были матросы и другие рыцари-храмовники. Но они ни с кем не разговаривали, даже между собой, и ходили по палубе неслышными тенями. Магистр и вовсе куда-то исчез, стоило кораблю отойти от берега. Чудесная погода сопутствовала им несколько часов. Впрочем, судить о том, сколько прошло времени, Грек мог лишь по солнцу, а за прошедшее время оно успело добраться до зенита и даже слегка перевалить за него. На палубе было жарко, его разморило и начало неизбежно клонить в сон. Сперва Грек бодрился и старался пить воду маленькими глотками, чтобы избежать обезвоживания. Но воду стоило беречь, ведь неизвестно, что ждет их впереди. В конце концов, дремота стала такой невыносимой, что он сдался и, опершись на локти, провалился в липкий одурманивающий сон. — Эй! — разбудил его голос. — Грек! Проснись! Ты сейчас свалишься в воду! Нормандец изо всех сил тряс его за плечи. Греку до ужаса хотелось послать его к черту, ведь он так сладко спал. С трудом разлепив веки, он обнаружил себя наполовину перекинувшимся через борт. Одна его нога была задрана так, что еще немного, и он бы свалился в море на радость акулам. Грек вернулся на место, растирая глаза и шлепая себя по щекам, прогоняя сонную одурь. Он осмотрелся. Палуба была пуста — ни матросов, ни храмовников. Море по-прежнему спокойно плескалось о корму, но просматривалось оно не далее, чем футов на двадцать. Все пространство вокруг корабля было устлано густым молочно-белым туманом. — Не нравится мне это место, — сказал Нормандец дрожащим голосом. — А где Капеллан? — спросил Грек. Его друг дернулся, словно ужаленный, и окинул палубу тревожным взглядом. Капеллан обнаружился сидящим возле мачты. Прислонившись к ней спиной, он крепко спал, бессильно уронив руки по бокам. Нормандец медленно подошел к нему, словно каждый шаг давался ему с трудом. Туман, липкий, как паутина, мешал не только дышать, но и двигаться. — Очнись! Очнись! Не время спать! — воскликнул Нормандец, шлепая друга по щекам, и несколько раз встряхнул его, пока тот, наконец, не зашевелился. В воде что-то нездорово булькнуло, будто в нее кинули крупный булыжник. Звук повторился. Потом еще раз. Иррациональный страх подкатил к горлу Грека. Окончательно стряхнув с себя сонную одурь, он подбежал к носу корабля и внимательно вгляделся в окутанную туманом даль. И наконец увидел. Сквозь белую пелену проступали смутные очертания торчащих из воды скал, мимо которых шел корабль. На этих скалах что-то шевелилось. Сперва Грек подумал, что это тюлени, но существа, завидев приближающийся корабль, с любопытством подползли к краям утесов и словно потянулись ему навстречу. Те, что сидели внизу, у самой кромки воды, приветственно забили длинными хвостами по водной глади. Именно это и порождало то жутковатое бульканье, которое услышал Грек. И тут воздух прорезал такой душераздирающий вопль, что ноги у него подкосились, и он рухнул на колени, изо всех сил прижав ладони к ушам. На несколько мгновений наступила обманчивая тишина, но лишь для того, чтобы смениться новой, еще более чудовищной волной адского воя. Грек упал на палубу и прокатился по ней к краю корабля. Ему до безумия захотелось перекинуться через борт, в пучину спасительных вод, и с каждым мигом это желание только усиливалось. Сквозь пелену боли, застилающую глаза, он увидел, как его друг, пересекши палубу, пытается сделать ровно то же самое. Превозмогая себя, он кое-как поднялся, преодолел разделявшее их расстояние и вцепился в ноги Нормандца в самый последний миг. Дернул его на себя, что было сил, и уронил двухметрового рыцаря на палубу. Тот забился в конвульсиях, словно жук, опрокинутый на спину, но Грек удерживал его на месте изо всех сил. Нормандец что-то в отчаянии выкрикивал — слов было не разобрать — слишком оглушительным был вой. Казалось, кричит сам воздух. Глаза Нормандца стали совершенно безумны, налились кровью, выкатились из орбит. Он так неистово бился в его руках, что Грек чувствовал: еще немного, и он выпустит его из, позволит броситься в воду и кинется следом за ним. Но рациональная часть его сознания, не раз спасавшая Греку жизнь, пробивалась тонким едва заметным ручейком сквозь океан затопившей его боли, и он, словно на яву, услышал сказанные когда-то им же самим слова. «Тогда я Одиссей в гостях у Кирки». Одиссей… — Сирены! — воскликнул он. — Это сирены! Нужно заткнуть чем-то уши! Однако, в этот момент, Нормандец, продолжавший неистово биться в его руках, наконец, отпихнул Грека в сторону и устремился к борту корабля, но тут на помощь неожиданно пришел Капеллан. Он схватил его за плащ, развернул к себе лицом и с размаха ударил в челюсть таким мощным ударом, что Нормандец упал и лишился чувств. — Воск! — закричал Грек. — Нужен воск! Капеллан не мог его слышать. Его глаза, кроваво-красные от полопавшихся сосудов, отчаянно впивались взглядом в его рот, и Грек понял: он прочел по губам! Улучив паузу между убийственным воплем сирен, они, не сговариваясь, кинулись в капитанскую рубку, которая, конечно же, оказалась пуста. Когда чудовищные звуки возобновились, оказалось, что и в ней они столь же пронзительны. Грек не выдержал и завалился на бок. Разодрав ногтями щеки до крови, он беспомощно глядел, как Капеллана мечется по рубке, раскидывая ногами расставленные вдоль стен предметы, в поисках единственного нужного им — маленкой кастрюли с воском. Этот воск использовался капитаном для запечатывания писем. Капеллан схватил кастрюлю в руки, но больше ничего сделать не успел. Бессильно повалившись на ноги, он выронил ее из рук и схватился за голову. В сознании Грека происходила жестокая борьба между остатками здравого смысла и желанием кинуться в море, до того настойчивым, что, казалось, он вот-вот лишится ума. Он заставил себя вспомнить то, ради чего плывет, воскрешая в сознании образ Киликии. «Согласитесь, этот сад куда больше напоминает цветущую Огигию, чем скалистую Ээю», — вспомнился бархатный голос. Превозмогая себя, он подполз к кастрюле, кое-как наковырял воск, размял его в руках и постарался заткнуть им ушные отверстия, насколько сумел. Затем он размял еще порцию и заткнул ей уши Капеллана, одновременно приводя его в чувства. Они вместе выбежали из рубки и бросились спасать своего третьего друга. И успели как раз вовремя. Очухавшийся Нормандец, словно пьяный, брел к борту корабля. Его взгляд был безумен, а шею заливала кровь из лопнувшего уха. Капеллан обхватил его за плечи своими сильными руками, а Грек, оторвав кусок ткани от своего плаща, промокнул уши друга и заткнул их воском. Обезумев от воя сирен, тот рвался, словно цепной пес, и Грек невольно причинял ему боль. Но это было уже не важно, потому что они спаслись. Они остались живы, все трое. Друзья обессиленно повалились на палубу, не в состоянии пошевелиться. Вскоре туман начал рассеиваться, и впереди снова открылся морской простор. Смертельные скалы остались позади. *** На исходе второго дня их путешествия они увидели на горизонте остров. Он выглядел скалистым и безжизненным, но их корабль взял курс именно к нему. На палубе появились матросы, готовившие корабль ко входу в глубокую бухту. Когда они причалили среди высоких скал, к ним неожиданно вышел Магистр. — Вы справились с первым испытанием, — объявил он. — Впереди вас ждет второе, потому будьте на готове. Едва был брошен якорь и выложен помост, глава храмовников спустился на остров и велел следовать за собой. Окружающие их скалы в закатных лучах отливали кровью. Каменистая земля была покрыта жесткой сухой травой и черными корягами, которые как будто шевелились, а, может, то была игра света и тени. Присмотревшись внимательнее, Грек с ужасом увидел, что движение коряг не было обманом зрения. То были змеи. Сотни, тысячи змей ползали и извивались под их ногами, свиваясь в клубки или расползаясь в разные стороны. — Эта земля священна, — сказал Магистр, — и любой, непосвященный в рыцари ордена, едва заступив на нее, будет убит. Но для вас троих мы сделаем исключение. Одно условие — вам придется завязать глаза и снять обувь. — Снять обувь? — переспросил Нормандец, явно раздумывая о полчищах змей. — Именно так, — подтвердил Магистр. Тамплиеры окружили их, схватившись за рукояти мечей, весьма неоднозначно намекая на то, что их ждет, если они ослушаются, и друзья подчинились, стягивая с ног сапоги. После этого на их лица надели плотные светонепроницаемые повязки, и все трое оказались в кромешной темноте. — Следуйте за голосом, — приказал Магистр. Грек инстинктивно выставил перед собой руки, пытаясь удержать равновесие. Ему показалось, что его ноги коснулся скользкий змеиный бок, и он в ужасе отдернул ее. Он понял: это очередное смертельно опасное испытание, которое им придется пройти либо погибнуть. Вот только если в предыдущем ему помогло знание Гомера, то в этом рассчитывать не на что. Он поднял ногу и замер, не решаясь поставить ее на землю. Его друзья тоже замерли в нерешительности. Похоже, среди них троих не было ни одного безумного храбреца, способного ринуться на встречу своей погибели с одной лишь удачей в кармане. «Ты или глупец, или смельчак», — вспомнились ему свои же слова, адресованные киликийскому царевичу. В тот день они снова тренировались в горах. Царевич, как обычно, заставил его разуться, но в этот раз предложил сражаться с завязанными глазами, на что получил такую ядовитую тираду от Грека, что лишь махнул рукой и повязал ткань только себе. «Смотри, я покажу тебе», — сказал он. Царевич надвинул повязку и жестом пригласил продолжить поединок. Грек покачал головой — за спиной царевича был обрыв, но упрямца не переспоришь, и он постарался не углублять атаку. Но царевич шаг за шагом вынуждал оттеснять себя к краю уступа. Ему словно нравилось играть в салки со смертью. И, когда его пятка повисла над пропастью, Грек замер от испуга, следя за тем, как несколько камней сорвалось и рухнуло в бездну. Царевич улыбнулся и отошел от края. «Я ни то, ни другое», — сказал он. «Ты просто должен научиться чувствовать». Так он стал учиться сражаться на ощупь. Но сказать всегда проще, чем сделать, и, хоть царевич не заставлял его рисковать жизнью, выбирая для поединков безопасные места, эта наука не давалась Греку — он плохо чувствовал окружающее пространство и тратил слишком много времени на раздумья. — Ну же, — вторгся в воспоминания резкий голос Магистра. — Довольно медлить. Задержав дыхание, Грек неторопливо опустил ногу. «Отключи голову!», — всплыла в голове подсказка, — «смотри кожей!». Он растопырил пальцы, словно кошачьи вибриссы, пытаясь уловить их кончиками шевеление змей. «Помоги мне», — прошептал он одними губами, и его лица коснулось легкое дуновение ветра. Решительно выдохнув, Грек сделал еще один шаг, поставив ногу на твердую землю. Пятки щекотала жесткая сухая трава, и это придавало уверенности. — Держитесь за мной, — сказал он своим спутникам, — шагайте след в след. — Но как?.. — начал было Нормандец — ему было сложнее всех. Даже без повязки он с трудом удерживал в равновесии свою двухметровую фигуру. — Не беспокойся, — сказал Капеллан. — Ступай по середине, а я постараюсь тебя направлять. Шаг за шагом они медленно продвигались вглубь острова. Сперва Грек пытался прочувствовать каждый шаг, опасаясь ошибиться. «Так ты пропустишь атаку», — вновь вспомнились слова царевича. — «Просто отдайся чувствам — как в любви». О, это они тоже практиковали. С повязкой на глазах все ощущалось куда острее, и царевич, любитель чувственных удовольствий, не мог отказать себе в подобном. Но то были безопасные игры, не выходящие за пределы спальни. Когда дело доходило до схватки, где вероятность напороться на чужой меч была столь же высока, что наступить на змею теперь, он не мог так просто расслабиться. И тогда царевич начинал его подстегивать: «На арене ты выглядел отчаянным смельчаком, но в последнее время растерял всю свою храбрость». На Грека эти слова неизменно действовали, как красная тряпка — на быка. В голове будто что-то переключалось, и он яростно кидался в атаку, больше не думая о грозящей ему опасности. — Я не трус, — сказал он вовсеуслышание. — Никогда им не был. К чему мне бояться укуса змеи, если ровно через сутки я все равно умру! От этих слов за спиной словно выросли крылья. На какой-то миг ему показалось, что его руки коснулись теплые пальцы, потянули вперед, за собой, и он уверенно зашагал, чувствуя, что под ногами змеи расступаются, отгоняемые чьей-то дружественной волей. Так они брели долго, совсем утратив чувство времени, впав в глубокий транс, пока не наткнулись на плотную преграду, похожую на гладкую высокую стену. Едва это произошло, как земля ушла у них из-под ног, и они провалились в глубокую яму, а дальше Грек ничего не помнил. *** Очнулся он от ноющей боли во всем теле. Его руки были скованы цепями и подняты вверх, и он болтался на них, словно копченая рыба, едва касаясь босыми ногами каменного пола. Повязку с него сняли, и он мог видеть окружающее пространство. Это был какой-то подвал или погреб. Отовсюду тянуло тюремным холодом и сыростью. Слабый свет факелов выхватывал из темноты фигуры его товарищей, точно так же подвешенных к потолку. Оба они пришли в себя. Капеллан, как всегда, стойко держался, ни единым мускулом не выдавая слабость и страх, а вот Нормандцу было худо. Его голова низко свисала на грудь, под копной курчавых волос лихорадочно блестели глаза. — Вы прошли второе испытание, — раздался в темноте голос Магистра. — Вас ждет третье и последнее. Вам будут загаданы три загадки. В том случае, если вы ответите верно на все три из них, испытание будет считаться пройденным. Но за каждый неправильный ответ вас ждет наказание от Баала. Свет факелов переместился к дальней стене, и все трое увидели огромную каменную фигуру с бычьей мордой, восседающую на троне. Одна рука ее лежала на каменном подлокотнике, другая была воздета к потолку. Вдруг эта рука вспыхнула белым, из нее вырвалась молния и, прорезав ослепительным светом мрак подземелья, с грохотом ударила в стоявшую посереди зала деревянную колонну. Колонна вспыхнула ярким пламенем, треснула пополам и обуглилась, сердцевина ее выгорела за считанные мгновения. — То же самое произойдет с тем из вас, кто даст неправильный ответ. Но раздумывать слишком долго нельзя. На каждый ответ вам будет отмерено определенное количество времени. Свет факела осветил песочные часы в руках одного из храмовников. — Если ни один из вас так и не ответит, после того, как последняя песчинка упадет, молния Баала поразит ближайшего к нему. Ближайшим к статуе был Нормандец, и Грек с ужасом проглотил ком в горле. — Но, прежде, чем я загадаю вам первую загадку, — сказал Магистр, — запомните: среди вопросов не будет ни одного, на который вы бы не знали правильный ответ. — Итак, первый вопрос. У короля их много, у аптекаря — две, а у плотника — лишь одна. Время пошло. Мрачный храмовник плавно перевернул часы, и Греку показалось, что песок в них устремился вниз невероятно быстро. В голове помутилось от ужаса. Он посмотрел на болтающегося на цепях Нормандца, лицо которого покрыла болезненная испарина. Казалось, его друг лишился сознания. Но он вдруг вскинул голову, распахнул глаза и хрипло произнес: — Чаша. Ответ на загадку — чаша. В подземном зале воцарилась гробовая тишина. Даже шорох песчинок, пересыпающихся в песочных часах, будто прекратился. — У короля много чаш, из которых он пьет вино, — пояснил Нормандец, едва ворочая языком. — У аптекаря — две чаши, на которых он взвешивает ингридиенты для лекарства, а у плотника всего одна — та, из которой он пил на тайной вечере, ибо мы знаем, что тем плотником был Иисус. — Ответ верный, — холодно объявил Магистр, и рыцарь-часомер положил песочные часы на бок в знак того, что время остановлено. — Второй вопрос. Перед вами две одинаковые чаши. В свете факела, перемещаемого слугой, возник низкий стол, на котором стояли те самые чаши, медные бока которых отражали огонь. Казалось, что все происходящее — часть какого-то обряда. — В одной простая вода, в другой яд, — продолжил Магистр. — На вид и запах обе жидкости неотличимы. Но в комнате есть два мудреца, которым известно, что именно в каждой из них. Из темноты выступили две фигуры в низко надвинутых капюшонах. — Один из этих мудрецов всегда говорит правду, а другой всегда лжет. Задайте один вопрос только одному из них, чтобы узнать, в какой чаше яд. Измеритель времени взял в руки другие песочные часы и начал новый отсчет. После первой загадки, на которую Грек так постыдно не сумел ответить из-за волнения, он вдруг почувствовал уверенность и, отбросив эмоции, подключил холодный разум. Если спросить, в какой чаше яд, то вероятность правильного и неправильного ответа равна один к одному. Если спросить, в какой из них вода, вероятность точно такая же. Значит, вопрос нужно задать иначе. Капля пота медленно скатилась по его виску, прочертила щеку и упала за шиворот. Он взглянул на часы — Песчинки в них уже заполнили две трети сосуда — и посмотрел на товарищей. Глаза Нормандца бегали из стороны в сторону, стараясь найти ответ. Капеллан выглядел отстраненно — казалось, мысли его витают где-то далеко. Грек закрыл глаза, стараясь сосредоточиться на вопросе, но мысль о молнии, бьющей в друга, постоянно отвлекала его. — У меня есть ответ, — раздался голос Капеллана. — Тогда задай вопрос одному из двух мудрецов, — предложил Магистр. — Я выбираю мудреца, который слева, — сказал Капеллан. Его звонкий голос отразился от каменных стен. — Скажи, если бы ты был вторым мудрецом, какую чашу ты бы предложил мне, чтобы меня отравить? Мудрец, стоявший слева, подошел к столу и указал на чашу, стоящую с правой стороны. — В этой чаше вода, — сказал Капеллан. — А в той, что слева — яд. Я не знаю, кто из этих двоих лгун, а кто правдолюбец, но если правдивый мудрец говорит за лжеца, он укажет на неверную чашу. Лжец же соврет на мой вопрос, а значит укажет на ту же самую чашу, что и правдолюбец. — Что ж, проверим, — предложил Магистр. — Выбирай чашу, из которой ты будешь пить. — Из правой. — Поднесите ему ее. Мудрец в капюшоне, что указал на чашу, взял правую из двух и поднес ее к губам Капеллана. Нормандец тихо вскрикнул от ужаса, но Капеллан спокойно приник губами к краям чаши и осушил ее содержимое. — Ответ верный, — сказал Магистр. Грек судорожно выдохнул. Рядом с ним Нормандец обмяк на цепях, едва живой от пережитого страха. — Итак, вы правильно ответили на два вопроса. Остался третий и последний. Если вы ответите на него верно, узнаете то, для чего явились сюда. Магистр сделал паузу, во время которой Грек почему-то не мог оторвать взгляд от статуи Баала. Ему казалось, что свирепые бычьи глаза внимательно следят за ним, с нетерпением выжидая ошибку. — Третий вопрос — где находится Святой Грааль. И все? Грек почему-то был уверен, что сейчас услышит продолжение вопроса, но его не последовало. Но песок в часах начал неумолимо пересыпаться из одного сосуда в другой, а это означало, что отсчет начался. Это походило на жестокую шутку! Подобные вопросы были против всех существующих правил, ведь они не несли в себе ни мудрости, ни логики, а подразумевали чистые знания, которыми ни один из них троих не обладал! Холодная капля медленно стекла по спине. Грек бросил взгляд на Нормандца. Его друг выглядел так, словно мысленно простился с жизнью. «Ну не-ет», — подумал Грек, — «Какими бы подлыми ни были твои вопросы, голыми руками тебе нас не взять». Что он знал о Граале? Что это священная реликвия, какой-то предмет, связанный с Христом. Кто-то говорил, что это чаша, кто-то, что камень или медальон — вариантов существовало немало. Но где он хранился? Судя по тому, что они отправились за ним в море, он спрятан на острове. А что, если нет? Что если он на противоположном берегу, где-нибудь в Европе? Но тогда почему крестоносцы так уверены, что он сокрыт ото всех в Золотом городе? И что такое вообще этот Золотой город? Ведь так называют и Иерусалим, и Константинополь. А кое-кто утверждает, что речь идет вообще о Граде Небесном, которого не достичь ни на лошади, ни на корабле. Впрочем, нет, если в Иерусалиме когда-то и хранилась чудесная реликвия, то ее давно перепрятали, иначе бы она попала в руки к арабам. Грек сглотнул сухой комок в горле. Песок в часах проделал больше половины пути, и его золотистая горка неумолимо росла в нижнем сосуде. Предыдущие два вопроса они одолели, благодаря его друзьям. Нормандец от испуга мыслил быстро, а Капеллан не терял холодной рассудительности. Но на третий вопрос у его друзей ответа не было. По сравнению с ним вопросы о чашах казались детскими загадками. Грек дернулся от внезапной догадки. Чаши фигурировали в двух предыдущих вопросах неспроста — это была подсказка, которая могла означать лишь одно: Святой Грааль был чашей. «Запомните: среди вопросов не будет ни одного, на который вы бы не знали правильный ответ», — вспыхнули в памяти слова Магистра. Значит он должен был видеть эту чашу! Но где? Где? В голове мелькали образы сосудов различных форм и цветов, из серебра и из золота, резных, расписных, инкрустированных драгоценными камнями и совсем простых, без украшений. Они стояли на столах рыцарей и вельмож, королей и генералов, но какая из них была той самой?! Песок почти заполнил нижний сосуд. Всего лишь несколько песчинок, и… — Я готов ответить! — воскликнул Грек. — Святой Грааль не принадлежит нашему времени. Он находится между мирами, как и тот, кто хранит его — монах, живущий в пустыне к востоку от порта крестоносцев. Именно у него я и видел эту чашу — простую чашу, вырезанную рукой плотника. Часы замерли в руке рыцаря и на последней песчинке были опрокинуты на бок. — Ответ верный! — раздался голос Магистра. Ярко вспыхнули факелы, освещая огромную каменную залу. — Вы прошли все три испытания. Следуйте за рыцарями — они проводят вас к кораблю. *** Когда они поднялись на борт, золотистые лучи солнца коснулись кромки горизонта. Водный простор задымился в искрах льющегося с неба золота. Утомленные, неспособные чему-либо удивляться, измученные путники подняли глаза и ахнули от восторга. Вдали, словно сотканные из воздуха, возникли очертания города. С каждым мгновением они уплотнялись и выглядели все более осязаемыми. Купола церквей, высокие башни и белоснежные стены, изящные арки, перелеты и мосты — все отливало золотом и серебром и выглядело столь торжественно, что перехватывало дыхание. У Грека сердце в груди замерло от такой красоты, и он вдруг подумал, что ради лишь одного этого зрелища стоит родиться и умереть. Ему не нужны были подсказки для того, чтобы понять, что перед ним тот самый легендарный Золотой город. Время остановилось. Было неясно, утро сейчас или вечер, восход или закат. Имело значение лишь чудо, свидетелями которого они стали. Прекрасный город стоял посреди моря, а, может, то было не море, а пространство между мирами, о котором он сам недавно толковал Магистру. Впрочем, это не имело никакого значения. Он видел лица спутников, замершие от восторга. Каждый из них троих думал об одном — как прекрасно было бы остаться здесь навсегда. О, это было удивительное чувство гармонии и покоя! Так, наверно, ощущает себя тот, кто попал в рай. Они медленно вплывали в порт. Повсюду возвышались громады кораблей с резными носами, похожими на лебедей и драконов, в сравнении с которыми их скромный кораблик казался утлым суденышком. Греку вспомнился константинопольский порт, но даже он проигрывал увиденному в великолепии. Наконец, они высадились на берег, прошли по белокаменному мосту под огромными арками и вступили в город. Здесь, внутри, кипела жизнь — обычная, земная, не фантастическая. Ярмарочные торговцы, музыканты, моряки и прочий люд сновали повсюду, кричали, предлагали, дудели, переругивались. В глазах рябило от их пестрых одежд. Магистр, шедший впереди в сопровождении двоих храмовников, обернулся к путникам и сказал: — Вам придется немного подождать. Видите вон тот золотой шатер? Ожидайте меня в нем. Скоро я пришлю за вами слугу. Грек огляделся по сторонам и заметил в отдалении от рыночной площади красивый шатер, разбитый прямо посреди поляны. Он подошел к нему и, откинув полог, ступил в него. Шатер внутри был огромным — гораздо больше, чем казался снаружи. Вдоль стен стояли столы с яствами, а в дальнем конце располагалось широкое, устланное шелками ложе. Грек сел прямо на роскошный ковер, вытянув грязные босые ноги. Казалось, всем своим видом он оскверняет внутреннее убранство. Он взглянул на стол, уставленный фруктами, и понял, какой голодный. Его рука потянулась за спелым плодом, но в этот момент в шатер кто-то вошел. Грек опомнился — его друзей рядом с ним не было — но стоило ему оглянуться, как он тут же об этом забыл. Перед ним стояла девушка столь необычной красоты, что сложно подобрать слова для описания. Ее высокая, стройная фигурка была укутана шелками. Одежда казалась одновременно и восточной, и европейской. Темные волосы, ниспадавшие на плечи, были укрыты легким покрывалом. У нее были огромные темные глаза, ласково и внимательно разглядывавшие вошедшего в шатер гостя. Черты лица казались слегка неправильными, но такими притягательными, что делали ее по-настоящему красивой. Грек поднялся с пола и почтительно поклонился хозяйке шатра. — Миледи, я… — начал было он. — Я знаю, кто ты, — приветливо ответила девушка мягким голосом. — Прошу тебя, будь моим гостем. Отдохни и наберись сил перед дорогой. И ни в чем себе не отказывай. Она села напротив, взяла кувшин, наполнила два кубка и протянула один из них Греку. — Как ваше имя? — спросил он, принимая кубок. Щеки вспыхнули давно забытым румянцем смущения. — Ты знал его когда-то, — ответила девушка, — но давно забыл. Он вгляделся в нее внимательнее. Казалось, ее образ сошел с фресок византийских мастеров. Так могла выглядеть императрица Феодора — те же большие черные глаза под тяжелыми веками, тот же нежный, спокойный взгляд; так могла выглядеть Афродита Апеллеса, безмятежно лежащая среди морских волн в окружении амуров. — Простите мне мою забывчивость, госпожа, — низко поклонился Грек, — но вашего имени я не припоминаю. — Выпей вина, — предложила хозяка. Грек сделал глоток, и в голове замелькали образы давнего прошлого или далекого будущего, и во всех была Она. Он посмотрел на нее прояснившимся взглядом и вдруг сказал: — Я бы хотел остаться здесь жить. Остаться навсегда. Она протянула руку и коснулась мягкой ладонью его руки: — Так оставайся. А потом они говорили, говорили очень долго обо всем на свете — о Золотом городе, о походе крестоносцев, о вере, о любви. Грек забыл обо всем. Забыл, зачем шел сюда, в этот город. Никто не искал его и не собирался напоминать о цели путешествия. Сколько прошло времени с тех пор, как он вошел в шатер, Грек тоже не знал. Но вдруг, в одночасье, его сердце пронзила щемящая тоска, и безмятежная улыбка тут же исчезла с его лица. — Ты прекрасна, госпожа, — искренне сказал он. — И я бы остался жить с тобою здесь на веки вечные. Но мне надо идти. Я должен спасти одного человека. Думаю, нет, уверен — в одном из миров мы с тобою счастливы вместе до конца наших дней. Но не в этом мире. Увы, не в этом. Она печально посмотрела на него, словно знала, что так произойдет. — Чтож, тебе пора, — подтвердила она. — Мне жаль отпускать тебя, но этот выбор принадлежит тебе. Грек поднялся на ноги, только теперь осознавая, что за ним так никто и не пришел. Он отдернул полог шатра и огляделся: вокруг был пустынный остров посреди бескрайнего синего моря. Город исчез, будто его никогда и не было. Закатное солнце низко освещало красными лучами морскую гладь, касаясь огненным боком кромки воды. — Колдовство! — воскликнкл Грек. — Сколько же времени прошло?! И сколько у меня осталось? Ведь если сейчас закат, это означает, что третий из отведенных мне дней на исходе, а я так и не нашел то, зачем явился сюда! — Тебе надо торопиться, — мягко сказала девушка. — У тебя есть время до восхода луны. Когда она достигнет зенита, твой путь будет окончен. — Что же мне делать? — Я дам тебе лодку. На ней ты сможешь доплыть до берега. — До берега? — удивился Грек. — Но вокруг бескрайнее море! — Ты вскоре увидешь его. Следуй зову своего сердца. Она подвела его к крошечному причалу, к которому простой веревкой была привязана маленькая лодка, на какой рыбачили бедняки. Ничто вокруг не напоминало величественный порт, увиденный несколько часов тому назад. Казалось, все это ему просто приснилось. — И все же я в последний раз предлагаю тебе остаться, — сказала девушка. — Благодарю вас, госпожа. Благодарю за все, но я должен идти. — Постой, — сказала девушка. — Сегодня ты ошибся лишь однажды — когда отвечал на третий вопрос Магистра. Ты был прав, пустынник охраняет священную реликвию, и это действительно чаша, но… Не та, о которой подумал ты. Она подошла к нему, просунула руку ему за ворот и к удивлению Грека достала оттуда маленький медальон в виде чаши на тонком кожанном ремешке. — Кто ты, волшебница?! — изумленно воскликнул Грек. — Всего лишь женщина. Девушка поднесла руки к его голове и надела на его шею медальон. — А теперь прощай, — сказала она с сожалением. Грек взял ее за руку, нежно коснулся губами пальцев и низко поклонился. — Прощай. Он отвязал лодку и запрыгнул в нее, оттолкнувшись от берега. Оглянувшись в последний раз, он увидел посреди острова ее тонкую фигурку, и на мгновение Греку показалось, что позади нее мелькнули башни и купола. *** Когда впереди замаячил берег, окончательно стемнело. Греку казалось, что он выбрался из густой пелены тумана, хотя в действительности никакого тумана не было. Он причалил лодку среди камней и спрыгнул в воду. Привязывать ее было бессмыленно — через несколько часов он умрет. Перед ним был лесистый склон, заросший густым кустарником, кедрами и кипарисами. Он казался непроходимым, но Грек заметил далеко наверху тускло светящуюся в свете восходящей луны тропинку. Уцепившись за ближайший куст, он вскарабкался на склон и стал пробираться в сторону этой тропы. Когда он наконец до нее добрался, его охватило столь знакомое чувство, что закружилась голова. Сладко-терпкий аромат жасмина растекался по воздуху, смешиваясь с запахом мирта, эвкалипта, магнолий. Стройные кипарисы, сосны и кедры влажно шумели вдали. Он узнал бы это место в любое время года, в кромешной темноте — его личный рай, давно покинутый, но не забытый. Он ступил на каменную тропу и стал быстро взбираться по ней. Время утекало из рук, и перед глазами застыли зловещие песочные часы. Луна взобралась высоко и скоро должна была достигнуть зенита. Послышался шум водопада — значит, он близко. Он почти у цели. Наконец, деревья расступились, открывая вид на небольшое каменное плато. Водопад хрустальной завесой поблескивал в свете луны. За ним был небольшой грот, искусственно выдолбленный в камне. Грек на мгновение остановился перед ним, не решаясь войти внутрь. Сердце быстро забилось в груди. Он знал, кого увидит там. Но сколько времени с тех пор прошло? Он низко склонил голову и сделал шаг внутрь. Свет луны пробрался и сюда, освещая каменное ложе, на котором, сложив руки на груди, покоился царевич. Его тело не было тронуто тлением, и Грек невольно задумался о времени — сколько прошло с тех пор и прошло ли хоть сколько-то? Быть может, то был лишь сон? Он упал на колени и коснулся его руки. Она была холодная, но реальная, настоящая. Его лицо выглядело спокойным и безмятежным, прекрасным, как никогда. — Я хотел спасти тебя, — прошептал Грек, — но нашел лишь это. Он снял со своей шеи медальон и надел его на царевича, положив ладонь тому на сердце. Он вслушивался, вслушивался в него, почти теряя сознание. Но сердце молчало. Царевич был мертв. — Прости меня, я большего не смог! — зарычал Грек, стискивая пальцами волосы. — Проклятье! Он судорожно выдохнул и дотронулся дрожащей рукой холодной щеки царевича, провел по ней линию к подбородку. — Три дня назад я пил напиток жизни, чтобы добраться до тебя. О, если бы его испил ты! Как глупо растрачено чудесное лекарство! Как все это глупо! Но, быть может, на моих губах осталось хоть немного… Он склонился к лицу царевича и горячо поцеловал его в безжизненные губы. — Ты спишь, — сказал он обреченно, чувствуя, как теплая слеза скатилась по щеке. — И я не хочу тебя больше тревожить. Позволь мне лишь уснуть с тобою рядом. Он крепко обхватил царевича и склонил голову ему на грудь. Когда луна оказалась в зените, оба они спали вечным сном.