Rock-n-Roll Me Baby

* * *

Сейчас

— Шаст, ну и в чём твоя проблема? Действительно. Антон нервно сжимал в пальцах сигарету, а Паша на том конце провода устало вздыхал. Обычно Воля любил раздавать свои советы направо и налево, без спроса и очередей, но именно сегодня — в их годовщину с Лясей — приоритеты были другие. Антон его понимал, но очень-очень хотел побыть эгоистом и поныть. — Я не хочу его обидеть. — Ну так и не обижай. — Но… Я… Он!.. — Содержательно, — хмыкнул друг. — Что ты ему ответил? — Что он красивый, и я пиздецки его хочу. Это, если честно, было преуменьшением — но у Шаста в таких случаях словарный запас сокращался до уровня пятилетнего ребёнка. Хотя дети, наверное, в таком возрасте матов не знают? Вообще, Антон был в шаге от того, чтобы поставить присланную фотку на экран мобильного, но потом рассудил, что тогда ему придётся всё время бегать дрочить, а с его графиком это накладно. Так что он просто сохранил её себе в галерею и каждый час проверял, не пропала ли она куда-то. На самом деле, фото было довольно-таки невинное: Арсений всего лишь стоял перед зеркалом с голым торсом, напряжённым прессом и приспущенными джинсами, в очертании которых явственно угадывался стояк. Наверное, дело было в деталях: в хищном взгляде голубых глаз и твёрдой линии челюсти, что контрастировали с издевательски-мягкой полуулыбкой и молочной, усыпанной крошками-родинками кожей; а может, во всём виноваты были руки с выступавшими венами: сильные, по-мужски грубые — они в изящно-соблазнительном порыве цеплялись за кромку джинс, притягивая к себе всё внимание. Антон, наверное, первые минуты, увидев фото, не дышал вообще: вглядывался в каждый сантиметр открытой кожи, в каждый контур чужого тела, жадным взглядом впиваясь в плечи и ключицы, мечтая коснуться, поиграть языком с сосками, спуститься ниже, целуя и вылизывая, а затем уткнуться носом в пах и… — Ты ответил со своего настоящего аккаунта? Паша знал его слишком хорошо: — Нет, — виновато признал Шаст. Арсений действительно спустя какое-то время продублировал фотографию в их переписку с Arsfan123. Антон не знал, радоваться ли ему (по крайне мере, с этого профиля он мог засыпать Попова комплиментами и открыто пофлиртовать) или злиться — какого хуя тот отсылает такие фотки всем, блять, подряд?! Да, глупо ревновать к самому же себе — но, блять?! Шасту категорически не нравилась мысль, что это фото мог видеть кто-то ещё. — То есть ты — который ты — просто промолчал? — Ээ… Да? — Антош, — ласково и терпеливо начал Паша. — Тебе это ничего не напоминает? Ты уже однажды обидел парня своим молчанием. Не думаю, что ты хочешь ещё десять лет его избегать… — Не хочу! — у Антона даже сигарета чуть из рук не вылетела. — Конечно, не хочу! Просто, бля, а что я ему должен был ответить? У меня встал, братан?! — ехидно поинтересовался он. — И фотку ему ещё отправить, да, как доказательство? — Смотрю, у тебя было время подумать над альтернативным вариантом развития событий, — друг на том конце трубки усмехнулся, а Антон покраснел. Потому что, ну, фантазия у него была неплохая и перед тем, как звонить Воле, Шаст успех сходить в душ. Два раза. — Давай так: он тебе нравится? Как будто это не очевидно? Он даже сам себе не может больше врать. — Да… — И он всегда тебе нравился? И, пожалуйста, не заводи снова эту шарманку про то, какой Арсений чудесный и удивительный человек, и кому же он может не нравиться. Если у тебя встаёт на пацана, то он тебе нравится в очень определённом и конкретном смысле слова. Что, конечно же, не умаляет всех твоих светлых и прекрасных чувств, но наводит на определённые мысли. — Типо, я — пидор? Он бы хотел, чтобы было иначе, но ему до сих пор некомфортно произносить эти слова. — Ну, во-первых, зачем называть себя словами, которые самому не нравятся? Мне казалось, у тебя стало лучше с принятием или?.. Снова панические атаки? Антон сглотнул. Они с Пашей познакомились в Германии, в психологическом центре помощи тем, кто страдает анорексией. Паша там работал: после того как сам прошёл через подобное, захотел помогать тем, кто столкнулся с данной болезнью. У Шаста же в то время была стадия глубокого отрицания, а ещё злости на весь окружающий мир, но именно с Волей он почему-то сразу почувствовал себя в безопасности. Ему хотелось довериться — хотя, по итогу, Антону на это всё равно потребовалось время.

* * *

Тогда

Антон в этой чужой стране чувствовал себя не столько потерянным, сколько наоборот — найденным, но где-то в мусорке. Он был котом, которого забрали с помойки: то ли из жалости, то ли из вредности затолкали в красивую квартиру и пытались приучить ходить в лоток и есть из миски. Ему всё это было до пизды, но отказываться от тепла и еды тоже казалось глупостью. Вот он и не отказывался, но злился. Мама не понимала, почему её любимый сын, этот милый мальчик с кудряшками, огрызается и шипит, хлопает дверьми и отказывается выходить из комнаты днями напролёт. Антон тоже, если честно, себя не понимал. Ему было плохо, некомфортно, тревожно, отчаянно и зло — обидно до боли в костяшках, особенно когда он раз за разом вымещал все свои эмоции на ни в чём неповинной стене или подушке. В голове постоянно звучал приглушённый стон Арса и его сиплое, протяжное «Анто-он» на выдохе, что смешивалось с лукавым шёпотом: «Почему бы и нет…» — из той летней ночи, когда они поцеловались. Антон всё помнил. Он всё помнил слишком, блять, хорошо. Вот только проблема заключалась в том, что голос Арса в голове перекрывали другие. Злополучный июль. Мама ссорилась с отцом. Отец тогда приехал к нему в Воронеж, они договорились провести время вместе — сходить на рыбалку, как настоящие мужчины. В итоге всё закончилось тем, что мама рассказала, что уезжает вместе с дядей Олегом в Германию и хочет забрать Антона — отцу это, ожидаемо, не понравилось. — Какая блять нахуй Европа! Да там везде эти пидоры вокруг, долбятся в жопы и говорят детям, что это нормально! Ты что хочешь, чтобы наш Антон вырос таким? Испортишь мне сына! Мама плакала и кричала что-то в ответ, Шаст не помнил уже толком, что именно, у него в тот момент — да и до сих пор на повторе — в голове крутились только злые маты отца. Антон чувствовал, будто всех подвёл. Тогда — и сейчас. Всегда. Маму он, пожалуй, подвёл особенно. Ей ведь пришлось терпеть всю эту дрянь от Андрея и даже больше — Шаст не хотел знать, что она говорила и как умоляла, чтобы тот подписал разрешение на выезд за границу. Антону всё ещё не было восемнадцати, а потому требовалась подпись и согласие обоих родителей для оформления всех документов. Наверняка мать убедила отца, что их сын нормальный и будет нормальным, даже если переедет в Европу. Какая глупость — он давно испорчен. Вообще, Антон, наверное, мог остаться в России — его не стали бы заставлять. Но только вот Шаст боялся отпускать мать одну. Олег казался хорошим, никто не спорил — но с матерью вместе они были не так уж долго и… Антон верил — так будет лучше, так правильно. Новое начало для них всех. Что его держало в родной стране? Арс? Нет, они достигли какой-то точки невозврата — Шаст не был уверен, что сможет с ним оставаться друзьями, но он также не был готов к чему-то ещё… Вспоминались полные отвращения комментарии Зинченко, сморщенное лицо Шеминова и аккуратно-безразличное Позова, а еще наивно-испуганный взгляд Макара на любое упоминание людей с нетрадиционной ориентацией — никто из его окружения в России не был достаточно толерантным, чтобы Антону было комфортно с самим собой и его чувствами. Но даже сейчас, когда он уехал в Германию — легче не стало. Его по-прежнему не оставляли все эти мысли об Арсе. Они были такие дурацкие, неправильные, но такие сладкие и притягательные, что он не мог не… Он старался, правда, старался, да вот только, как минимум, свои сны контролировать не мог. Так что Арсений поселился там: смеялся своими голубыми глазами, ими же, но уже потемневшими, с расширенными зрачками ласкал тело Антона, закусив свои тонкие губы. Арсений во снах его никогда не касался — зато Антон трогал, гладил, кусал и сжимал брюнета, выцеловывая какие-то глупые признания на его коже, нелепое, и, будем честными, одно ему понятное А+А в виде засосов. Иногда Арс стонал и выгибался под ним, а иногда — лежал неподвижной куклой и смотрел немым укором, шипя, будто змея: «П-п-п-и-и-дор». Антон себя ненавидел. За то, что думал об Арсении постоянно и за то, что игнорировал его сообщения в социальных сетях и длинные письма на почте, потому что так на самом деле было проще. Его затапливало бескрайнее чувство вины, душило презрение к себе. В какой-то момент ему стало противно смотреть на себя в зеркало. Своё тело ненавидеть было проще всего — так у него была хоть какая-то физическая мишень для всех своих невысказанных чувств. Он ел через силу, а потом бежал в туалет — с каким-то отчаянным облегчением засовывая себе два пальца в рот. Это стало почти ритуалом. Чем-то, что держало на плаву — и прекрасно соответствовало той реальности, в которой он жил. Он себя методично наказывал и испытывал облегчение от этого факта. Мама долго ничего не замечала, Антону повезло: переезд в другую страну и адаптация отнимало у взрослых не меньше, а то и больше сил. Они с дядей Олегом решали какие-то свои проблемы, Антон же натужно улыбался, исправно ходил в школу (ему снова надо было закончить одиннадцатый класс теперь уже в немецкой школе), а ещё курил исключительно в форточку и не нарывался на неприятности — в общем, вёл себя как примерный ребёнок. А потом случился «переломный момент» — как это называл Паша. И весь карточный домик из «у меня всё хорошо», «я в порядке» и «ничего не случилось» рассыпался. Тогда прошло уже больше года с момента их переезда: Антон практически не заходил на страницу Арсения в ВК и на все предложения мамы на каникулах съездить в Россию стоически отказывался, почти не чувствуя горечи по этому поводу. Он поступил в университет, всё было нормально — пока однажды к ним в группу не пришёл новый парень. Его звали Герман, он был наполовину русским, наполовину немцем, а может ещё и немного евреем — честно, Антон не помнил точно. Как-то так получилось, что их сделали партнёрами по одному из проектов, и они начали часто проводить время друг с другом. С Германом было весело и, в целом, свободно — тот шутил и смеялся в ответ на шутки Антона, а для Шаста это был главный критерий дружбы в то время. Пожалуй, пару раз Антон ловил себя на мысли, что Герман симпатичный: высокий брюнет с серыми глазами. Однако, ещё чаще Шастун думал, что тот не дотягивает пары сантиметров до «идеального роста» (т.е., чтобы можно было удобно разместить подбородок на макушке парня, как это было с Арсом), а глазам не хватает красок и родной синевы… Тем не менее, в один из совместных вечеров, когда, доделав проект, они обкурились травой — Антон поцеловал Германа. Или это Герман поцеловал его? Собственно, значение это не имело. Поцелуй был тягучий, медленный и вязкий, все чувства были слегка притуплены марихуаной — в моменте это было неплохо, но ощущение неправильности всё равно зудело под кожей. А потом в комнату вошёл старший брат Германа, Алекс. Возвращался домой Антон с фингалом и сломанной рукой, в голове звенел голос отца, смешанный с криками и ругательствами Алекса, перед глазами почему-то опять виднелось грустное лицо Арсения, а ещё заплаканное — мамы. И где-то на полпути до дома у него началась паническая атака. В центре психологической помощи Шаст оказался несколькими месяцами позже, когда мама увидела его блюющим в туалете, а после чуть не заработала себе инфаркт, наблюдая очередную паническую атаку сына — Антона накрыло сразу же, как только он понял, что мать узнала про его «способ контроля». Его милая, наивная, любящая мама думала, что это всё из-за переезда. Из-за стресса от адаптации и от экзаменов, возможно, догоняющая реакция на развод родителей и на то, что её сын из-за их с Олегом прихоти лишился прежней жизни и друзей?.. Спустя годы терапии, когда Антон признался в том, что ему нравятся парни — она плакала и обнимала сына так сильно, как никогда до этого, и шептала, как сильно она его любит.

* * *

Сейчас

— Антош, ты в порядке? Голос Паши вырвал его из воспоминаний. — Да. Да, я в порядке. Правда, — он вздохнул. — Ты прав, мне нравится Арсений. Я хочу… Точнее нет, я не хочу — я не хочу быть ему просто другом. Но, Паш… Я боюсь его потерять. Я знаю, как быть его другом — но как быть его… парнем? Я тот ещё придурок, я буду загоняться, я обижу его — обязательно сделаю больно и он уйдёт… Я не хочу, чтобы он уходил. — Антон. Почему ты так уверен, что сделаешь ему больно? Или что он уйдёт? Ты выбираешь верить в печальный конец ещё не начатой истории… — Но… Его тут же перебили: — Шаст, ты не можешь знать, никто не может знать, как всё будет между вами. Скорее всего, первое время будет непросто. И потом — тоже будут трудности. Они же есть всегда. Но как ты там говорил? Не попробуешь… — Не попробуешь, — Антон почти улыбнулся. — Это Арс придумал вообще-то. Мы вместе. — Вот видишь, твой мальчик тебя поддержит. Поговори с ним. Антон кивнул, затем, спохватившись, озвучил своё согласие голосом и после пары напутствующих реплик Пашка попрощался. Шаст же остался наедине с собой и его это в корне не устраивало. Конечно, можно было бы завалиться в номер к Эду или позвать их с Ди спуститься в бар, что находился в лобби отеля, но, честно говоря, парень боялся, что если он отложит разговор с Арсением, то уже не наберётся смелости никогда. И всё-таки, хоть выяснять отношения по телефону было заманчивой поблажкой самому же себе, наверное, это был не совсем правильный подход. Решение возникло само собой, и, спустя пятнадцать минут и один неловкий разговор с Матвиенко, Антон отправил Арсению билеты на Сапсан, а также проходку в VIP-зону на их концерт в Питере, что должен состояться послезавтра. Ars, 00:13 Шаст, что за хуйня?! Мда-м. Пожалуй, объясниться всё же не мешает. — Привет, — тихо сказал Антон, после того как Арсений соизволил ответить на телефон. Шастун уже был почти готов услышать: «Абонент не отвечает». — Ну привет, — голос на том конце звучал показательно язвительно. — Злишься? — Боже, Шаст… Чего тебе? Хочешь услышать спасибо за билеты, о которых никто не просил? — Злишься, — выдохнул Антон и вдруг улыбнулся. Злость — это хорошо. Злость обычно сближает, заставляет действовать, а не отмалчиваться, скрывая чувства. На том конце раздражённо засопели, и Шаст тут же воскликнул: — Имеешь право! Я бы тоже злился. — Неужели нашей звезде тоже не отвечают на нюдсы? — хмыкнул Арс. — Я никому не отправляю нюдсы, — честно признался Антон, по-прежнему глупо улыбаясь.  — Ох простите, как мы могли подумать такое о нашем правильном мальчике, — голос Попова сочился раздражённым сарказмом, за которым тот мастерски прятал обиду. Шаста это почему-то забавляло. — Арсе-ений. Ну хочешь, тебе отправлю? — искренне предложил он. Ему для Арсения ничего не жалко! Хоть фоткаться он до сих пор не любил. — Ты там совсем ёбнулся, Шастун?! Бля, давай, делай из меня извращенца. Кажется, ещё чуть-чуть и тот бы сбросил звонок. — Эй, тиш-тиш-тиш. Я не это имел в виду, Арс, — поспешил исправиться Антон. — Я хотел сказать, что… Что я никому не отправляю нюдсы, потому что мне не хочется. А тебе отправить — хочется. Если ты не против, конечно. Да уж, он звучит как дебил. Повисло неловкое молчание. — Антон… — наконец подал голос Арсений и устало спросил: — Зачем ты прислал мне билеты? — Приезжай в Питер. Ко мне. Пожалуйста. — Зачем? Наверное, ему нужно признаться? Он не до конца уверен, в чём именно… Так многое хотелось сказать! — Я соскучился. И… Я хочу поговорить. Лично. Как и обещал. Ещё тогда, на самом деле, обещал… — Я… Антон не дал ему договорить, перебивая и вкладывая всё свое отчаяние и желание как можно скорее оказаться рядом с парнем в простые слова: — Пожалуйста, Арс. Тот, видимо, его понял: — Хорошо. А уже спустя два дня Антон нервно курил ашку в гримёрке, пиздецки нервничая: во-первых, концерт должен начаться через полчаса — он до сих пор переживал каждый раз, как в первый; во-вторых, он всё ещё не видел Арсения. Встретить его с вокзала не получилось — хотя Шаст и очень хотел — но у Варнавы были другие планы: их менеджер старательно нагоняла все упущенные возможности из-за поехавшего графика и теперь, когда Антон полностью поправился, ставила интервью и деловые встречи в любое свободное окно. День был суматошным: интервью на радио, фотосессия, репетиция и теперь — концерт. Антон держался на единственном смс от Арсения: «Если ты волнуешься, вспомни: они на кого пришли посмотреть? На тебя! Будет настроение — тащи))» и на энергетиках. Вокруг бегали люди, Ди снимала какие-то сторис, а Эд задумчиво барабанил по столу, пялясь в стену — у них у каждого были свои ритуалы перед выходом на сцену, но одно общее правило на троих: никто никого не трогал до пятиминутной готовности. Каждому было проще справляться по-своему и в одиночестве, и это говорило лишь о том, что они уважали границы друг друга. У Антона раскалывалась голова от подступающего адреналина, а ещё от мыслей касательно предстоящего разговора с Арсом. Он бы и рад был отвлечься, да только ни о чём другом думать не получалось. Это было слишком важным — и он так боялся всё испортить… Внезапно телефон в его руках завибрировал и на экране высветилось: «Ars». Шаст — глупо улыбаясь — нажал «ответить», выходя в коридор и игнорируя недовольный возглас гримерши. — Хэй, — на выдохе, мягко произнёс парень. Почему-то он был уверен, что Арсений на том конце сейчас улыбнулся. — Не отвлекаю? — Не-а. То есть, они там хотят что-то сделать с моими кудрями, но пох. — Пусть только посмеют их выпрямить, я подам жалобу. — Жалобу? — рассмеялся Антон. — Куда? — В суд по правам человека, конечно. Нельзя лишать человечество права любоваться твоими кудряшками. Шаст лишь покачал головой, чувствуя, как краснеет, а в груди разливается тепло: Арсений — дурак, но как же хорошо, что они снова так легко друг с другом общаются. В трубке послышался чей-то смех, а потом неразборчивый бубнёж Попова, что-то вроде: «Перестань! Ничего я не…» — Ты там с кем? — А. Это Ида. Моя подруга и твоя фанатка, — последнее Попов протянул особо язвительно. — Привет, Антон! — судя по тому, как четко он теперь слышал девчачий голос, та отобрала телефон у Арсения: — Я уже сказала Арсену, но повторю тебе: я не фанатка, а поклонница. И не твоя, а всей вашей группы. Место главного фаната Антона Шастуна, сам знаешь, уже занято. — Ида! Блин, не слушай её… — А-арс, — Шаст довольно лыбился в зеркало. — Ну мне-то ты быть твоим главным фанатом разрешишь? — Подумаю. У меня ж там целая очередь выстроилась. — Я не сомневаюсь, — ласково сказал парень. — Шаст, блин, — тот, что смущается? — Я вообще тебе позвонил по делу… Точнее как. Хотел пожелать удачи? Или нельзя — сглажу? — Тебе всё можно, Арс, — тихо, с долго скрываемой нежностью, признался Шаст. — Правда. Спасибо, что позвонил. И извини, что не получилось встретить… — Ерунда. Я всё равно с Идой. — Я был бы рад с ней познакомиться, — тут же подхватил Антон, а потом испугался, что это могло прозвучать двусмысленно. — В смысле, потому что она твоя подруга. И мне важно, мне хотелось бы… — Я понял, понял, успокойся, — на том конце Арсений рассмеялся, развеивая все опасения Шаста. — Моя самооценка достаточно крепкая, чтобы не переживать, что ты… То есть я не к тому, что я тебе нравлюсь… Или что я не нравлюсь, просто девушки не нравятся тоже?.. То есть… Вот они вроде бы взрослые уже — а всё равно боятся разговаривать словами через рот и называть вещи своими именами вместо того, чтобы лишь намекать и теряться в догадках. И, наверное, сейчас не лучшее время для признаний: по телефону, когда вокруг Шаста постоянно мельтешат какие-то люди, а Арсений стоит на улице в окружении посторонних людей, многие из которых наверняка с радостью бы перемыли Антону все косточки — но как же уже хочется внести хотя бы какую-то ясность. — Ты мне нравишься. Шаст произносит это достаточно тихо, но твёрдо — без капли сомнений, ласково и любовно — чтобы у Арсения тоже этих сомнений не осталось, чтобы тот не задавал глупые вопросы, вроде: «Нравлюсь как друг?» — а понял и принял чувства Антона. У него этих чувств было много и в простое «ты мне нравишься» уместить всё, конечно, было нельзя. Но с чего-то же стоило начинать? Шаст сам слишком долго ставил Арсения и их отношения на какой-то недосягаемый пьедестал, а потому всё это казалось таким невозможным. Теперь Антон думал, что вместо чего-то возвышенного он хочет чего-то реального: так что да, сейчас он признаётся в своей симпатии — как будто им тринадцать, а потом обязательно позовёт Арса на свидание. — Да? — Арсений там кажется, не дышит. Шаст улыбается: чувство сокровенности момента витает в воздухе и Арс — пусть он и где-то слишком до обидного далеко — его разделяет. — Да. Антон хочет добавить что-то ещё, но в коридоре появляется Варнава и одним своим взглядом кричит, что время разговоров закончилось. — Прости, мне пора идти, — с сожалением говорит Шаст и добавляет: — Мы поговорим обо всём после концерта, хорошо? — Хорошо. На сцену Антон выходит — впервые за всю свою карьеру — абсолютно спокойный и уверенный в том, что всё пройдет заебись.