Rock-n-Roll Me Baby

* * *

Сейчас

Арсений на концертах бывает нечасто. И не потому, что он не любит музыку — Арсению в принципе нравится всё, что так или иначе связано с творчеством и искусством. Просто на концертах зачастую много народа, все потные и пьяные, а Попов та ещё графская задница, по словам Матвиенко, — он предпочитает наслаждаться живым исполнением любимых артистов в комфортных для себя условиях. Ида его брезгливости не разделяет: она с восторгом ныряет в этот хаос из скачущих людей, которые даже на разогреве прыгают и орут песни так, будто сегодня последняя ночь на земле. Когда объявляют выход Антона, Эда и Ди — все замирают. Арсений тоже, кажется, не дышит. Ну, по крайне мере, его сердце точно пропускает удар, стоит только Антону показаться в свете софитов. Он красивый — пиздец. Весь в чёрном — ему идёт. Милые кудряшки и суровые цепи — контраст, который всегда поражал Попова. Сегодня на Антоне цепь с жемчугом и, боже, это просто идеально характеризует парня: тот может быть серьезным, может быть брутальным (как минимум на сцене), но ни в один из этих моментов он не перестаёт быть собой — солнечным и добрым мальчиком, что когда-то решил сесть с Арсением за одну парту и в которого он подростком так наивно-трогательно влюбился. Прошло десять лет, но то светлое по-детски искреннее чувство осталось. И даже больше — Арсений влюблялся в Антона заново, уже, наверное, по-взрослому. А может — так же, просто теперь ещё и в Антона, которым тот стал за время разлуки. Он влюблялся в Антона, который хриплым сонным голосом жаловался ему на то, что Эд разбудил его в шесть-сука-утра — у того было «вдохновение». Он влюблялся в Антона, который кидал ему несколько селфи за день: большинство было, где он корчит какие-то рожицы, но среди них всегда находились те, где Антон выглядел расслабленным котом — и в них Арсений влюблялся особенно. Он влюблялся заново в его привычку не ставить знаки препинания и выделять запятой только обращение к нему, к Арсу. А в то, как он произносил его имя в живую Арсений влюблялся чересчур сильно: только Антон мог с таким придыханием тянуть первую букву и так мягко раскатывать «р» — у Арсения каждый раз бежали мурашки. Он влюблялся в его улыбки и кудряшки, в его безразмерные толстовки и бесчисленные украшения на пальцах и запястьях, влюблялся в родинку на носу и в то, как блестят зелёные глаза, когда тот поёт или слышит любимую песню. Он влюблялся в его голос и вечные маты, что почему-то всегда звучат так мило, будто лепет ребёнка. Он влюблялся в заботливое: «Арс, а ты покушал? Может, я закажу тебе еду?». И в смешливое: «Арсееений, какой же ты пиздун». Он влюблялся в робкое, но непоколебимое: «Ты мне нравишься». Антон ему нравился тоже. Он нравился сильно, до глупых бабочек в животе, невольных улыбок и желания целоваться, пока не начнут болеть губы — и потом ещё чуть-чуть. Но вместе с этим никуда не исчезали все его вопросы и страхи. Извечное: а что потом? Он, возможно, Антона уже простил за то, что было тогда. Или нет — эта история с молчанием после случайно скинутой фотки вскрыла старые раны. Арсений гордый — ему было обидно до сжатых кулаков и страшно до закушенных губ. Скорее всего, если бы не вытолкавший его из квартиры Матвиенко и Ида, что не спускала с него глаз всю дорогу, он бы и не оказался на этом концерте. Но он здесь. Так близко к Антону. Тот прожигал его взглядом со сцены — Арсений мог лишь краснеть, думая, какого чёрта он оказался к нему так близко сейчас, когда недосказанности в словах между ними стало намного больше — пропорционально откровенности в фотографиях (одной и случайной!). В ушах всё ещё звучало: «ты мне нравишься» — даже громче музыки. Это было первое незавуалированное признание Шаста — и пусть Арсения всё ещё одолевали некоторые сомнения касательно интерпретации, он всё равно позволил себе надеяться. На что? Никакой уверенности в завтрашнем дне это признание ему не давало: они всё ещё жили в разных городах и даже странах, их жизни в целом были слишком разные, не говоря уже о том, что общество — даже прогрессивное европейское — по-прежнему оставалось гомофобным в той или иной степени, а Шастун был публичным лицом. И всё-таки Арс пытался не загоняться, пытался дышать, пытался фокусироваться на сегодняшнем дне и жить моментом. И в данный момент Антон стоял на сцене перед огромной толпой и неотрывно смотрел на него, на Арсения. Его мягкий, вкрадчивый голос пел тоже будто для него одного:

How do you know If you've done everything right? Is it the love you have at hand Or the cash you kiss at night?

Серьёзно, казалось, будто Антон хочет найти все эти ответы в Арсении, у Арсения — так сильно тот цеплялся за него взглядом, глубоким и полным неразгаданных чувств. О чём он думал? Сейчас и когда писал эти песни… А ещё было что-то интимное и будоражащее сознание в той картинке, что дорисовывало его воображение: там Шаст смотрел на него неотрывно, с полыхающем огнём во взгляде и пел так, будто он шепчет-стонет слова своих песен лишь одному ему, на ушко, а не в микрофон.

It's only a lifetime That's not long enough You're not gonna like it without any love So don't waste it

Антон жалел о десяти лет молчания между ними? А жалел ли Арсений? И что было сильнее: его сожаления, страхи или желания? Он, честно говоря, не знал, да и сейчас было всё равно — его волновала лишь хитрая улыбка на лице Шаста, мелькнувшая перед тем, как он быстрым, немного смазанным жестом сначала протянул руку в сторону Арсения, а потом будто бы притянул что-то к своей груди. И если это не было каким-то особым посланием для него, то Арсений совсем ничего не понимает в загадках и ребусах, что, конечно же, чушь, потому что в этом он непревзойдённый мастер. Да и жест Шаста был слишком знакомым, чтобы что-то путать — он мог означать только одно: «К ранам души ты кота приложи». Арс расплылся в улыбке — наверняка, глупой и дурной. Но… Шаст помнил! Вообще, эта фраза изначально была поздравлением Арса, когда тот вместо банальной открытки прикрепил к своему подарку листочек с аналогичной надписью. Антон тогда, только прочитав и даже не открыв основной подарок, сразу же бросился Арсения обнимать, шепча: «Вот, приложил. И правда лучше стало». А после эта шутка (?) превратилась в своеобразную традицию, их тайный шифр: смс-ка с буквами крдткп в ответ на «Арс, как я заебался слушать его крики, и как мама плачет!» означала «Я здесь, я рядом, я готов поддержать тебя» или, наоборот, была чем-то вроде SOS-сигнала, немой просьбой об объятиях после противоречивого: «Шаст, я не в настроении, отъебись». Сам жест, имитирующий притягивание кота к груди, Арсений впервые придумал, когда пришлось подсказывать Антону слово «КОТангенс» на геометрии, ну а потом уже оба парня стали его использовать в совершенно разных ситуациях — в основном, когда им хотелось поддержать друг друга на расстоянии. Как, например, сейчас. Пожалуй, сейчас, когда Шаст стоял на сцене перед толпой своих фанатов — это значило даже больше. Антон смотрел лишь на Арсения и лишь ему без слов говорил: «Я так скучал. Я так скучал и так хочу тебя обнять. Я так скучал, но ты всегда был рядом — где-то там, у меня в груди». И Арсу больше не нужны никакие слова, он повторяет их тайный жест вслед за Антоном и тот улыбается, светится весь — будто эта арсова реакция важнее всех аплодисментов мира. Концерт заканчивается слишком быстро — Арсений ещё не налюбовался Шастом, ему мало. Антон на сцене такой живой, его энергия сшибает всех тёплой волной цунами: он постоянно прыгает и пританцовывает, качает своей кудрявой головой, чёлку смахивает забавно, жестикулирует восторженным ребёнком в моменты общения с залом и смеётся, сгибаясь от хохота. Но стоит его взгляду упасть на Арсения — Шастун смягчается весь и, по словам Иды, из зайчика-энерджайзера превращается в кота под валерьянкой. Попов на это заявление подруги качает головой, усмехаясь, параллельно думая, что сам, наверное, выглядит не лучше: Арсений, конечно, прокачался в сокрытии своих эмоций, но он Антоном так гордится — и свой восторг и восхищение прятать не хочет. Так что, когда они с Идой оказываются у ребят в гримёрке (на полпути к выходу их выхватывает девушка-администратор — то ли Ольга, то ли Оксана — и уводит за кулисы), Арсений первым делом подходит к Шасту: — Выступление было отличным, ты большой молодец! Ему кажется, что его слова звучат то ли чересчур приторно, то ли не слишком эмоционально — но Антон утягивает его в свои объятия, прижимая к себе так близко, что Арсений при желании мог бы… слизать капельку пота с его шеи… Он зарывается носом ему в шею, глубоко вдыхая. Мысли путаются: от слишком очевидного запаха Антона (именно Антона, а не его парфюма), от того какой Шаст разгорячённый и как нежно — на контрасте с адреналином, что всё ещё плещется в зелёных глазах — он касается Арса, прижимая и невесомо поглаживая. — Я так рад, Арс. Так рад, что ты приехал… — Антон сжимает его крепче и кажется целует куда-то в макушку, но у Арсения в голове такой кавардак, что он не может быть ни в чём уверенным. В ушах стоит какой-то шум, всё размывается: и смех Иды в ответ на пошлые подкаты Эда, и то, как Дана закатывает глаза, а Варнава спорит о чём-то с той самой Ольгой-Оксаной. Единственное отчётливое пятно в этом калейдоскопе людей — Антон. Тот что-то говорит о том, что ему нужно переодеться, ласково сжимает ладонь Арса в своей, просит подождать и, заглядывая в глаза, шепчет: «Я ща, пять минут Арс, хорошо?». Арсений кивает, оглушённый стуком своего сердца и бегающими мыслями в голове… Ребята их зовут пойти куда-нибудь отметить, но Шаст неумолим в своём желании остаться с Арсом наедине как можно скорее. Сам Попов подвисает через слово — он слишком устал и слишком пришиблен осознанием того, как сильно его тянет к Антону и как же он, блядь, всё-таки в него влюблён. Казалось бы, что нового? Разве не об этом он размышлял несколько часами ранее? И всё то время, что ехал в Питер? Да только вот все эти чувства, вопросы и сомнения только нахлынули на него с новой силой, а что делать — он по-прежнему не знал. Ему страшно, но у Шаста одной своей улыбкой получается его успокоить, и, хотя Арсению такая зависимость от другого человека не нравится, он покорно следует за Антоном к чёрному входу, садится в такси и даже переплетает их мизинцы в ответ на робкое поглаживание со стороны Антона. В машине Арс засыпает — и просыпается только к моменту их приезда. Оказывается, Антон снял для них квартиру и сперва это настораживает, но Шаст, смущённо почесывая шею, объясняет: — Я просто подумал, что отель — это ещё хуже? А здесь две комнаты отдельные, если что. И вряд ли нас кто-то узнает… И мы, ну, поговорить же хотели? А так хоть какая-то домашняя обстановка? Снятая квартира большая, светлая и действительно уютная. В холодильнике их ждёт приятный сюрприз — бутылка вина от хозяев. Еду приходится заказывать, но благодаря чудесам современной доставки, та оказывается у них на столе уже через сорок минут. За это время они успевают сходить в душ — по очереди, разумеется — и переодеться в домашнее: Арсений с сожалением думает, что лучше бы он не брал с собой сумку с вещами — был бы повод попросить одежду у Шаста. — Итак? — вопросительно тянет Попов, без особого энтузиазма тыкая в выбранный им салат. Есть из-за нервов не хочется совершенно, но пить на пустой желудок кажется ещё более глупой затеей. Тем не менее, его первый бокал уже давно опустел. Антон тоже выглядит растерянным, хотя свою пасту уминал за обе щеки. — Э-э-э… Я не знаю, как начать этот разговор, Арс, — Шаст вздыхает, отодвигая практически пустую тарелку и, нервно постукивая пальцами, говорит: — Я… Вообще я хотел извиниться. За то, что не отвечал… Тогда. И сейчас. Я испугался, знаешь? — Я что, такой страшный? — Дурак, — Антон смотрит на него ласково, качая головой. Кудряшки красиво прыгают — Арсений невольно залипает. Это нечестно, что Шастуну так легко удаётся его отвлечь от серьёзных разговоров! Антон же, поняв, что потерял внимание парня, тянет к нему свою руку и осторожно касается ладони: — Ты самый красивый и самый… Самый мой человек, если так можно сказать. Не в плане, что ты моя собственность, но ты… ты для меня слишком важен, чтобы тебя потерять, — мягко произносит он, для полной ясности добавляя: — Я этого испугался. — И поэтому решил сам перестать общаться? — Арсений всё равно не понимает. Антон говорит все эти приятные вещи, смотрит тепло, почти влюблённо, но стоит вспомнить десятки неотвеченных сообщений и то ощущение ненужности, что они оставляли — и вся магия пропадает, оставляя лишь горький вкус обиды. — Ты — мой лучший друг, — тихо, но твёрдо отвечает Шаст. — Ты был им тогда и, поверь, никто после не смог стать для меня настолько же близким… — это, конечно, приятно, но опять-таки никак не соответствует десяти годам игнора. — Я в тебе — и в наших отношениях — был уверен, как ни в чём другом в своей жизни. Всё могло пойти по пизде, всё и рушилось тогда: в моей семье был пиздец, в школе не лучше и Кузнецова — помнишь её — вечно истерила, мы тогда расставались каждую неделю. Ох, бедняжка, Кузнецова видите ли ему не давала… Антон что, на жалость ему будет тут давить? Хочется закатывать глаза и язвить в ответ, но Шаст выглядит действительно придавленным тяжестью воспоминаний, и поэтому Арсений лишь насуплено молчит. — Я… Бля, я тогда за тебя и нашу дружбу цеплялся как за спасательный круг. Ты был рядом, ты от меня ничего не требовал, ничего не ждал… Хуй знает почему — зачем вообще я тебе был нужен? — в зелёных глазах было искреннее непонимание, а Арсений не знал, что сказать. В итоге Попов смог лишь укоризненно протянуть: — Ант-о-он. Как ему объяснить, что он Арсению был нужен просто потому, что это он — Антон, и этого более, чем достаточно. Его солнечный, нежный, смешливый, добрый Антон, который, конечно, порой был эгоистичным и грубым, невнимательным, безалаберным дураком — но ведь и Арс не подарок, а тот его таким принимал. Со всеми нюансами. — Нет-нет, пажди, — тут же машет руками Шастун, чуть не сваливаясь со стула — так сильно он на нём раскачивался до этого. Боже, вот что за ребёнок… Антон — будто услышав мысли Арсения — делает серьёзное лицо и продолжает: — Арс, я в тебе пиздец как тогда нуждался — и поэтому боялся всё разрушить, — да как он, блядь, мог разрушить?! Впрочем, у него это получилось в любом случае… Арсений уже собирается высказать все свои претензии в слух, как Шаст, уставившись в стол, говорит: — Я… Меня тянуло к тебе — и мне казалось это неправильным. Я боялся всё испортить и чувствовал себя тоже… Испорченным. Не хотел ещё и тебя… Тебе жизнь разрушить. Чего?! То есть Шастун считал, что он совращает Арсения или что?! Как будто он до своей влюблённости в Антона не был геем. Да и что, Шаст не замечал, как Арсений уже был в него влюблён? Этот вопрос он решает всё-таки озвучить: — Антон, я же был влюблён в тебя, ты разве не видел? Шастун неверяще смотрит на него своими огромными глазищами, совершенно по-идиотски улыбаясь от уха до уха. — Правда? — спрашивает он голосом мальчишки, которому пообещали щенка или что там обычно хотят, но не получают, дети. — Ты был влюблён? — Никогда не поверю, что ты этого не понял. Безусловно, Арсений не кричал тогда о своей влюблённости — наоборот, старательно прятал её ото всех, включая Антона. И всё же… Нет, ну были некоторые совсем уж очевидные вещи. — Я… — Шастун смущается. — Ну. Я надеялся, что ты тогда меня поцеловал не просто так… И потом… Тогда, когда ты… Антон весь покраснел и забавно хватал ртом воздух, силясь что-то сказать. — Дрочил на тебя? — Арсению всё-таки не за горами тридцать, да и одуванчиком-ромашкой он никогда не являлся. Шаст тяжело сглатывает: выглядит он всё ещё дико смущённым, но глаза почти неуловимо темнеют и смотрят теперь с каким-то то ли вызовом, то ли вопросом. Арсений, наблюдая, как Антон облизывает губы, невольно повторяет этот жест, вызывая у Антона ещё более голодный взгляд. — Да, — хрипло отвечает Шаст, не отрывая глаз от лица Арсения: — Тогда. Я… Пиздец, как сложно-то, — он опускает голову на руки, прячась, шепча что-то неразборчиво. Попов же молча двигает и наливает в его и свой бокал алкоголь — Антон, подняв голову и проследив, как Арсений, смакуя, тянет вино, закусывает свои пухлые губы сильнее обычного. Арс всё это, конечно, видит, такие реакции Шаста как минимум интриговали, а как максимум… Кажется, будто воздух вокруг них электризован, но Арс намерен все свои пошлые мысли глушить в алкоголе. А что, когда это не работало? «Никогда…» — Шаст, перестань смущаться как школьник, а? — Арсений вообще-то находит это всё очаровательным, но разве он будет признаваться. — Итак, ты меня боялся обидеть или типа того, потому что?.. Антон глухо стонет, выпивая вино одним глотком, и затем продолжает: — Бля, Арс, я не буду тебе пиздеть, что у меня тогда была какая-то невъебическая любовь к тебе, что я страдал от неразделённых чувств и всё такое. Я больше думал о том, что, ну, неправильно всё это. И в целом, я тупо нихера не понимал. Я очень тобой дорожил, я тебя ревновал даже… — Арсений на это признание внутри довольно улыбается, потому что он тот ещё собственник, жадный до внимания; Антон же говорит дальше: — Ты просто, ну, был моим человеком: от и до. С твоими дурацкими каламбурами, занудством, сучливостью и скрытностью. Эти слова задевают уже по-другому, больнее, и Арс вскидывает бровь в немом вопросе-возмущении. — Не дуйся, — смеётся Шастун. — Мне на это плевать. Точнее, мне всё это в тебе нравится, это же ты — такой как есть. Ты ещё потрясающе умный, невероятно талантливый, очень красивый. Я обожаю твой смех и то, как ты щуришь один глаз чуть больше, мне нравится твоя честность и то, что ты не строишь из себя кого-то кем не являешься… Мне ты весь нравишься. Это мы уже слышали. И да, Антон делал какие-то полунамёки, но… Нет, Арс не переживёт ещё несколько лет неопределённости. — Как друг? Время тянется чересчур медленно, и Антон, по мнению Арса, молчит слишком уж долго. — Как человек, — пауза. — И как парень тоже, — Арсений выдыхает, ему хочется что-то ответить, но слова никак не формируются в его голове, и Антон продолжает свою речь: — Я повторюсь, я тогда ничего не понимал — просто знал, что наши отношения значат для меня слишком много. Ещё тогда думал, как это хуёво — хотеть трахнуть своего лучшего друга. И был себе отвратителен потому, что у меня вставал на другого парня. Значит, тогда — десять лет назад — всё было взаимно? У них могло что-то получиться? Да, наверняка это было бы неловко и сложно, но… Могло бы? — Почему ты уехал, Шаст? — Арсений всё еще не понимает. Ему тогда было так плохо, так больно, так отчаянно, зло, до разбитых костяшек и заплаканных глаз… Почему?! — Почему не попрощался? Не сказав мне ничего… — Я дурак. Трус. Конченный эгоист. Называй как хочешь. Я сам себя тогда ненавидел и до сих пор… До сих пор сожалею, что так с тобой тогда поступил. И всё же. Антон раскаивается — сейчас. Но неужели ему потребовалось десять лет? Десять лет, чтобы что? Вспомнить про Арсения и их дружбу? Он же не забыл всё так легко? Арсений же не смог. А если он помнил, если действительно ценил их отношения так, как рассказывает — почему тогда… — Почему ты молчал десять лет? Десять грёбаных лет… Ни строчки, ни звонка, ни-че-го. Разве такому есть оправдание? Антон на удивление не отводит взгляд, но смотрит жалобно, моля, чтобы его поняли и простили: — Мне нужно было время принять тот факт, что мне нравятся парни, Арс. Это было не просто. Я… — Арсений ловит неуловимую дрожь Шаста, смотрит как сжимаются его губы, а взгляд становится застывшим и неживым: — Я не люблю вспоминать то время. Меня тошнило от самого себя, хуёвило безумно, я не хотел тебя в это впутывать, окей? — Антон звучит зло и надрывно, Арсений эту его реакцию знает слишком хорошо. Это он так защищается — хочет что-то спрятать. Постыдное по его мнению, якобы делающее Антона слабым. — Мне это казалось нечестным. И я, ну, понимал, что обидел тебя? Предал почти… — Шаст дышит часто-часто, почти трясясь: — Мне было так стыдно. За всё, мне было так стыдно… И впервые за всё время их разговора Арсений видит в зелёных глазах слёзы: Антон пытается не моргать, губы свои кусает со всей дури — Арс в шоке смотрит, как из маленькой ранки сочится алая кровь. — Боже, Шаст… Расстроенный Антон — его слабость. Арсений просто не может на это смотреть, слишком велико его желание уберечь Шаста от всех бед этого мира, слишком сильна его влюблённость и ещё сильнее то, что не облечь ни в какие слова — его стремление увидеть улыбку этого дурака. Так что он встаёт со своего места, подходит к Шасту и обнимает того со спины, наклоняясь и утыкаясь в кудрявую макушку. Антон дышит рвано, загнанно, явно проглатывая слёзы, и Арсений гладит его мягко и осторожно, вжимаясь крепко, шепча глупости и оставляя невесомые поцелуи в его волосах. Это всё, что он может сделать для Антона здесь и сейчас, но, кажется, этого хватает. — Ты простишь меня? — наконец, успокоившись, произносит Шастун. — Уже, Шаст. Я уже давно простил… Антон кивает на его слова, касаясь щекой руки Арсения, что замерла на плечах парня. Попов почти не дышит, когда Антон прижимается к тыльной стороне его ладони уже намеренно, ластясь будто кот. — Антош… Пошли спать? Завтра договорим. Тот снова кивает, и Арсений осторожно тянет его наверх, помогая подняться. Антон всё ещё немного заторможенный, обессиленный эмоционально и физически — он шатается, пока идёт в спальню и сразу падает на кровать, лицом в подушку. Арс неуверенно ложится рядом, укутавшись в одеяло и уставившись в потолок. Всё кажется сюрреалистичным сном: то, что Антон так близко и то, что он вообще снова появился в его жизни… От разговора если и стало легче, то совсем чуть-чуть — мысль о взаимности, пусть даже и десятилетней давности, теплом разливалась внутри. Однако обида и непонимание всё ещё обжигают — уже не так яростно, не так больно, но… Кажется, Арсений начинает понимать, что у Антона нет ответов, которые бы ему понравились, нет объяснений, которые бы устроили, и выбор прощать ли Шаста за десять лет молчания — это только его выбор. Арсений простить хочет, хочет начать сначала, и чтобы как в сказке, жили они долго и счастливо. Но ему также хочется гарантий, что этот хэппи-энд обязательно будет. А гарантий ему никто и никогда не даст. Он взрослый, он не живёт наивными иллюзиями — по крайне мере, старается. И всё-таки, если не гарантий, то нужно хоть что-то. Нужен фундамент, нужно доверие, нужна опора… Просто так прыгнуть в эту пропасть под названием «влюблённость в Антона Шастуна» он не готов, даже если он для этого прыжка уже разбежался и лишь ждёт, когда… Нет, он так не сможет — ему всё равно нужно верить, что он прыгнет, а его — поймают. Верит ли он в это сейчас? — Арс? — М-м? — Можно тебя обнять? Возможно, верит. По крайне мере, руки Антона ощущаются нерушимым обещанием больше никуда и ни за что не отпускать — и это до невозможности правильно.