Совершенно новый для меня мир

Холодная вода струилась сквозь его пальцы, прозрачная и живая, словно само время замедлило здесь свой бег. Такемичи зачерпнул пригоршню, поднёс к губам — и первый глоток показался ему нектаром, возвращающим утраченные силы. Жидкость обожгла горло, но не болью, а чистотой, словно смывая с него следы прошлого кошмара. Он поднял голову, и в зеркальной глади реки увидел своё отражение. Белая рубашка, слегка помятая, но целая. Лицо — без шрамов, без синяков, лишь несколько мелких царапин, будто от веток. Шея… Он провёл пальцами по коже. Ни следов. Ни синяков, ни кровоподтёков, ни того ужасного хруста, который до сих пор отдавался в его костях. «Как?..» Но ответа не было. Только лес, только река, только он — и этот странный, необъяснимый мир, в котором он очнулся.

***

Шаги. Они были тяжёлыми, неуверенными, будто тело ещё не до конца поверило, что оно живо. Камни под ногами скользили, подбрасывая его вперёд, словно насмехаясь над попытками удержать равновесие. Вода рядом журчала, переливаясь в лучах заката, но её серебристый блеск уже не радовал — он лишь подчёркивал, как одинок и потерян был Ханагаки. «Чёрт возьми, сколько же я иду?» Голос сорвался с губ, хриплый и чужой. Никто не ответил. Ноги горели, мышцы дрожали от напряжения. Он опустился на ближайший валун, сжав кулаки, чтобы остановить дрожь в пальцах. Голод. Он впился в него когтями, выворачивая желудок, заставляя мысли путаться. «Если не найду еды сейчас — начну жевать мох, кору, что угодно…» И тут — озарение. Рыба. Река же прямо здесь! Почему он не подумал об этом сразу? Но прежде чем бросаться в воду сломя голову, нужно было решить другую задачу.

***

Ночь приближалась, и с ней — холод, опасность, неизвестность.

***

Дерево стояло особняком, низкое, но раскидистое, будто приглашая под свою сень. Листья шелестели на ветру, переливаясь нежно-зелёными оттенками. Кора была шершавой, испещрённой трещинами, словно морщинами старого мудреца. Такемичи обошёл его, ощупывая ствол, ища надёжное место. Это дерево… оно не походило на те, что он видел в Токио. Оно было живым в самом первозданном смысле — не декорацией, не частью городского пейзажа, а частью другого мира или временной линии?

***

Ветки ломались в его руках с сухим треском. Он выбирал самые крепкие, те, что могли выдержать его вес. Пальцы царапались о кору, но боль была приятной — она напоминала, что он здесь, что это не сон. Связывая их самодельной верёвкой из травы, он вспомнил деда. «В любой ситуации — умей сделать хотя бы шалаш из того, что под рукой.» Сейчас эти слова звучали как пророчество. Платформа получилась кривой, ненадёжной, но… своей. Он устелил её листьями, травой — и когда лёг, спину встретила неожиданная мягкость. Над ним раскинулось небо, уже тронутое вечерними красками. Он был жив. И это пока что было главным. --- Мысли о еде не отпускали. Он вспомнил отца — как тот ловил рыбу летними вечерами, после долгой рабочей смены, терпеливый и сосредоточенный. Тогда это казалось скучным. Теперь — спасением. Но как поймать рыбу без снастей? Черви. Он скривился. Ненавидел их всей душой — эти скользкие, извивающиеся твари. Но голод был сильнее отвращения. Под камнем их оказалось много. «Чёрт… На что только не пойдёшь…» Палка. Трава вместо лески. Дёргающийся червь на самодельном крючке. «Ловись, рыбка, большая и маленькая…» Он почти рассмеялся. Какой же это был абсурд. И вот — рыба клюнула! Сердце ёкнуло. Он дёрнул… И проиграл. Рыба ушла, прихватив наживку. «Фиговый из меня рыбак…» Отчаяние накатило волной. Но потом… Ярость. Он сбросил рубашку, оставшись в одних трусах, и **нырнул в воду. Холод обжёг кожу. Он бил кулаками по воде, хватая скользкие тени. И — о чудо! — одна не ускользнула.

***

Он сидел на камне, мокрый, дрожащий, но счастливый. Перед ним трещал костёр, на котором жарилась его добыча. Запах дразнил ноздри. А он… смеялся. Смеялся над собой, над этой нелепой ситуацией, над тем, как он, двадцатишестилетний парень, оказался в лесу, в мокрых трусах, с рыбой на палке. Мир вокруг казался другим. И, возможно, он сам уже был другим. --- Огонь догорал. Костёр парень решительно не стал тушить. Схватив свою одежду, он направился к тому самому дереву, на котором соорудил платформу. Он закинул одежду наверх, а сам поставил ногу на ствол— и поскользнулся. Удар о землю отозвался в костях. «Ох ты ж, чёрт побери!» Эхо его крика разнеслось по лесу. Но даже боль в ушибленной пятой точке не могла испортить настроение. Он всё-же забрался на платформу, устроился поудобнее (насколько это возможно с отбитой задницей) — и уснул. Разумеется одетым. Сон пришёл неожиданно быстро. В последний момент перед погружением в забытье ему показалось, что ветер прошептал: «Ты выжил.» И это было главное.