Чернильные нити

      Его просторная по меркам монахов собора Парижской Богоматери келья стала для неё уже подсобки для швабр, в которой девушка когда-то очнулась. Насквозь просыревшие, поросшие мхом и кое-где плесенью стены сдавливали, не давали расправить вольнолюбивой цыганке крылья. Даже её коморка во Дворе Чудес казалась ей теперь чистейшим местом. Да, там было пыльно, а по углам свисала паутина, но все немногочисленные вещи Эсмеральды всегда стояли на своих местах, были аккуратно сложены в ящики или прятались на завешанных старыми тряпками полках.       А эта комната при её размерах, двух сундуках и письменном столе с тремя ящиками всегда была захламлена. Фролло, казалось, видит во всём этом мусоре какой-то смысл, для Эсмеральды же это были лишь исчёрканные бумажки и склянки с непонятным содержимым.       Из окна иногда доносились крики толпы и музыка, но что происходит внизу с этой высоты не разглядеть. А она пыталась. Каждый день, пока священник вёл службу, Эсмеральда пыталась выцепить глазами из десятков военных одного единственного, от которого всё ещё ждала спасения. У неё совсем не было возможности выбраться из этой тюрьмы, звонарь почти всегда сторожил её под видом учёбы. Квазимодо приходил, стоило отлучиться его отцу, будто всё время стоял под дверью и ждал своего караула.       Священник внушил ему, что лишь здесь цыганка будет в безопасности, будто весь Париж занят её поисками, будто её обвинили в смерти капитана королевских стрелков. Квазимодо знал, это правда, но Эсмеральда не верила внушениям и ждала. Впрочем, в соборе её никто и не искал. А зачем? Отсюда её всё равно нельзя отвести на эшафот. Звонарь был нужен, чтобы защищать девушку от самой себя. Он оттаскивал её от окна, когда та пыталась перелезть через подоконник, прятал от неё острые инструменты для странных экспериментов Фролло.       Не только цыгане сторонились архидьякона, даже служители собора с опаской обходили его келью. За его спиной перешёптывались о его уроках с королём, попытках увенчать успехом труды Фламеля. В этот раз решили, что искания привели его к секретному ингредиенту — человеческой душе. Каждый клирик завещал свою Богу, и ни один не был готов спасать таинственную жертву настоятеля ценой вечных скитаний между мирами живых и мёртвых. А самые предприимчивые и разделяющие идеи Фролло даже стали пытаться к нему приблизиться, чтобы получить себе крошечку заветного вещества. Клир был против Эсмеральды — просить помощи не у кого.       Даже Квазимодо, бывший когда-то в неё влюблённым, каждый раз отказывал ей в просьбе о побеге. У девушки не осталось ни голоса, чтобы кричать о помощи, ни сил, чтобы вызволить себя из заточения. Даже в те редкие минуты одиночества она не решалась подойти к окну. Она не хотела умирать, нет, она хотела жизни, лишь прошлой жизни. Снова танцевать на площади целыми днями, а вечером глушить боль от мозолей дешёвым элем в кабаке во Дворе Чудес, где танцевали и пели уже для неё.       Но была в этом море отчаяния и капля странного удовольствия. Копеечные харчи сменились хорошим вином и дорогим сыром. Против них Эсмеральда продержалась лишь пару дней, потом голод пересилил. Фролло был заботлив, никогда не оставлял её голодной, её обедам завидовал даже Квазимодо. Пасынка он явно любил меньше. Цыганка не жалела своих порций, пусть она и не могла уговорить звонаря отпустить её даже в обмен на всю корзину, Эсмеральда всегда делила с ним еду.       А Квазимодо только больше уверялся, что этому ангелу нельзя покидать кельи, нельзя отпускать её на растерзание городской стражи. Юноша видел её тоску по воле, замечал страх в её глазах, когда со службы возвращался отец. Но причины этого страха не понимал. Архидьякон, даже когда был жесток, оставался для него тем единственным, кто не испытывал страха, отвращения и жалости к такому существу. Тем единственным, кто вырастил, воспитал и спрятал его от недоброжелателей. Он не мог причинить Эсмеральде, этому ангелу, зла, если даже к такому порождению дьявола, как сам Квазимодо, был милостив.       Гулко стукнула с силой распахнутая дверь. Священник был зол. Выставив пасынка, он запер келью и зарылся в кипу документов на столе. Эсмеральда смиренно сидела в углу кровати и надеялась, что бумаги отвлекут его надолго. Но Фролло быстро нашёл нужный свиток и принялся переписывать его начисто.       Цыганку всегда занимал этот процесс. Она с интересом смотрела как он или Квазимодо что-то выводят на листах. Ей было непонятно, как можно нарисовать слова. Её друзья всегда посылали кого-то, чтобы передать послание, а на бумаге изображали улочки Парижа и красивых женщин. Вот тогда сразу понятно, что хотел сказать художник. А эти закорючки такие странные. Да и Квазимодо пишет как-то по-другому, у него всё острое, строчки кривые. Как можно по-разному нарисовать одно и то же слово и друг друга понять? Вот когда два выпивохи рисуют одну официантку, видно, что это одна и та же женщина, а тут?       Девушка подняла один отлетевший до самой кровати листок и принялась разглядывать. Причудливые линии кое-где повторялись, наверное, означают одно и то же. Какие-то строки обрывались на середине, какие-то начинались дальше от края листа, чем несколько следующих, а что-то было перечёркнуто, а затем написано по новой. Эсмеральда всмотрелась в них. Зачем зачёркивать что-то, чтобы потом нарисовать то же самое? Она стала водить пальцем по листу, стараясь повторить узор. Раз крючок, два крючок, полукруг, палочка. Раз крючок, два крючок, полукруг, петелька. Из-за одной петельки он перерисовал целую линию. Странный. — Дитя, что ты делаешь? — спросил священник, наблюдавший за ней через плечо.       Эсмеральда тут же отбросила листок и уставилась в матрас. Она с ним почти не разговаривала, только иногда принимала его приказы с тихим «угу». Архидьякон вообще больше приказывал, чем задавал вопросы, да и на них он получал лишь покорный кивок или испуганное молчание. — Это церковные документы, если хочешь что-то почитать, здесь всё в твоём распоряжении, — он указал на полку над собой.       Но девушка даже не посмотрела, только закинула ноги на кровать и вжалась в стену. Тогда Клод сам подал ей одну из своих книг, «Советник Парижа». Он рекомендовал её всем прихожанкам, кающимся на исповеди и жалующимся на трудности в семейной жизни. Если бы Эсмеральда прочла её, может, стала бы сговорчивее.       Эсмеральда взяла книгу в руки, но не открыла. Символы на кожаной обложке были ещё мудрёнее, чем те в листке Клода, все в каких-то завитушках, украшенные камнями до такой степени, что с трудом узнавались знакомые закорючки. А священник не отходил, ему хотелось увидеть, что пленница сделает дальше. Этот её страх перед ним был ужасом жертвы перед хищником, а он хотел видеть трепет жены перед мужем.       Несколько раз подняв и опустив взгляд обратно, девушка принялась повторять пальцем узоры. Первая завитушка начиналась из рубина, золочёной линией спускалась вниз и запутывалась в петельку, вокруг этой закорючки были нарисованы цветы и листья с вкраплёнными изумрудами. — Не видела таких цветов, — отрешённо проговорила Эсмеральда. — Любуйся ими, сколько хочешь, — почти улыбаясь, сказал священник. — Надеюсь, ты образумишься и перестанешь строптивиться, когда её прочитаешь. — Чем мне помогут эти цветы? — шептала Эсмеральда себе под нос. Собственный голос казался ей таким чуждым и громким, так долго она его не слышала. — Она не о цветах, милая, — он положил свою руку поверх её. Девушка одёрнулась, выронила книгу и спрятала ладони под колени. Она ненавидела его прикосновения. Каждый сантиметр её бёдер и груди был испачкан о его руки. Эти омерзительные пальцы столько раз проникали в неё. Эти ладони каждую ночь затыкали ей рот. Эта хватка сковывала её собственные руки, позволяя лишь беспомощно брыкаться. — Какая разница, — в пустоту сказала она. — я всё равно не прочту, — Эсмеральда не противилась, в её голосе не слышалось былой борьбы, только беспомощность. Он захочет наказать её неповиновение? Пусть попробует, что он отберёт? Её уже нечего лишать — крылья обломаны, честь опорочена, надежда найти мать погасла. Её главное наказание — эта келья. — Отчего же? — Клод поднял книгу и снова протянул её девушке, но та не стала брать. — Или тебе обложка не приглянулась? Так я найду книгу, достойную тебя. Изумруды в ней будут, точно твои заплаканные глаза, сиять всеми оттенками этого языческого цвета! — он взял цыганку за подбородок и взглянул ей в лицо. — Рубины будут, как твои искусанные губы, переливаться кровью! — мужчина провёл пальцем по истерзанным губам. — А золотые нити будут плясать твоими танцами по буквам! Ты только пожелай! — он впился поцелуем в её шею, провёл кончиком носа за ухом, жадно вдохнул запах её волос и отпустил. — Я не прочту, — равнодушно повторила Эсмеральда. — Как же мне угодить тебе? — с досадой и зреющей злобой спросил священник. — Скажи же, что тебя не устраивает? Чего ты хочешь? Достать тебе ваших цыганских сказок? Пожелай, и я позволю тебе читать эту ересь здесь, — из женщин Клод знал только служанок при университетах, да и те образы уже размылись с годами. Он помнил только, что их капризам было просто потакать — почти любая была готова отдаться студенту за бутылку хорошего вина, а те, что знали пылкий нрав юношей и их целеустремлённость в ублажении женщин, просили больше, но всегда просто называли цену. Эсмеральда же другая. Она не хочет покровительства знатного отпрыска, не пытается добиться положения. Ей нет цены. — Я не прочту, — ровно вторила цыганка. Девушка уже не смотрела ни на мучителя, ни на драгоценности в его руках, только хотела, чтобы он скорее вернулся к переписыванию своих бумаг. — Тогда я заставлю тебя, — священник раскрыл массивную рукопись и положил ей на колени. — Я знаю, ты ненавидишь меня, — признал он с досадой. — Но эта книга научит тебя меня любить, ты обретёшь Бога, захочешь обрести меня мужем, — внушал он. — А не захочешь, будешь вечно иметь меня греховным любовником, — с этими словами он сел рядом с девушкой и толкнул её ноги в сторону окна, позволяя лучше разглядеть буквы. — Ни моего, ни твоего греха это не искупит, — отозвалась Эсмеральда. — Я не прочту. — Всевышний простит всех, кто покается. Читай, — приказал он. — Первое слово, — его палец коснулся страницы так резко, что она чуть смялась. — Не знаю, — девушка отпустила беглый взгляд на книгу и снова уставилась в пустоту. — Ты читаешь завещания с титулами, названиями поместий, но не можешь разобрать слово «сестрица»? — в груди священника закипала ярость. — Я не читала. Твои слова выглядят не так, как мои. Художники рисуют понятно, их линии показывают дома и улицы, а твои не показывают ничего, — шептала Эсмеральда себе под нос. — Поль рисовал свою сестру, она красивая. У неё волосы, как у меня, и глаза тёмные. Я смотрела на рисунок и узнавала Жозефину. Разве твоя сестра выглядит так? — она повторила пальцем начертания букв.       К Фролло пришло осознание, она не строптивится, просто не умеет читать. С плеч священника будто горы свалились, настолько легче ему стало от этого. Дело не в нём, она, может, в глубине души и не ненавидит его, просто не умеет вести его образ жизни. Ярость уступила место в груди надежде. Его руки больше не мяли дорогие страницы, а аккуратно лежали на строчках, указывая нужную.       Идея взять себе ещё одну ученицу нравилась Клоду. Он обучил уже стольких: Жеан, Квазимодо, Гренгуар… Но до сих пор никто не оправдал его надежд и вложенных усилий. Брат, не знавший невзгод, незакалённый, лишённый всякого знания жизни, стал завсегдатаем кабаков, а одно время даже дружил с этим гвардейцем, из достоинств у которого только звучно звенящие щит и голова. Квазимодо. Квазимодо… Были ли на него вообще какие-то надежды? Да. Клод надеялся, что его ума хватит хотя бы на то, чтобы не высовываться из собора. Но и этого пасынок не смог. Пьер — хороший юноша, талантливый поэт. Но что этот талант, когда не можешь учесть обычной людской глупости и тратишь время на создание мистерии, которую никто не поймёт и за которую не заплатят.       Но Эсмеральда. О, он уверен, она возблагодарит и полюбит его, когда он сможет вытащить её из языческого мрака и привести во свет божественной истины. Она, талантливая и расчётливая, сможет оправдать все его надежды. Её умение находить злачные места для своих танцев, понимание, что эти глупцы приходят смотреть не на искусство, а на её ножки, смелость, раз за разом приводившая её на соборную площадь — это алмаз, редчайших размеров самородок. Стоит огранить его хорошим образованием, и этот бриллиант затмит солнце.       Клод забрался дальше на кровать и упёрся спиной в стену так, чтобы бок о бок сидеть со своей ученицей. Эсмеральда поёжилась, но деться ей было некуда — она и так сидела в углу. Ощущение холодного камня, прикасающегося к плечу, сменилось теплом его руки. Фролло обнял девушку и притянул к себе, заставляя её лечь на своей груди. Свободной рукой он обхватил её ладонь и поднёс к странице. Священник хотел, чтобы она понимала, хотел, чтобы не пришлось хлестать эти точёные пальчики розгами, поэтому объяснял на её языке. — Это буква «эс», — он вывел её пальцем округлые очертания. — Её пишут, когда в слове есть такой звук. Ты же слышишь? — уточнил он. — Сестрица. Скажи это слово. — Сестрица, — повторила девушка. — Какая буква первая? — с чем-то похожим на надежду и азарт спросил Клод. — Эс, — не разделяя его восторга ответила Эсмеральда.