Чернильные нити

      До начала утренней службы оставалось чуть больше часа, но Клод проснулся уже давно. Он развернул стул от стола к кровати и наблюдал, как спит Эсмеральда. Она была такая спокойная, даже расслабленная, это исчезало, когда она просыпалась. Эсмеральда во сне была такой, какой её полюбил Фролло — нежной, раскрепощенной. Днём она ютилась в углу у изголовья, а ночью свободно разваливалась на простыни. Фролло иногда не хватало места удобно лечь, но он ей не мешал, не отталкивал, не пытался переложить.       Именно такую Эсмеральду он хотел видеть и днём. Хотел писать список продуктов с её слов — а лучше научить её писать их названия самостоятельно — и идти с ним на рынок. А потом он бы приносил полную корзину её любимой еды и делил бы с ней трапезу.       Нет, она не сопротивлялась, когда он подсаживался к ней ужинать, но эти ужины нельзя было назвать совместными. Это скорее была пытка для них обоих. Для Клода — видеть её полное безразличие в ответ на его любовь. Для Эсмеральды — терпеть его общество и пронзающий взгляд. Он будто и не умел смотреть на неё иначе.       Это утро отличало только одно — постельное бельё было испачкано буровато-красными разводами, оставшимися после вечера. И рука Эсмеральды была перевязана. Ведьма, сбившая его с истинного пути, навредила сама себе. Если бы она только сняла или вовсе не накладывала эти злополучные чары на него, насколько спокойнее и проще была бы его жизнь. Ровно настолько же спокойной, насколько пустой и бессмысленной. Колдовство цыганки наполняло гранитно-серые будни архидьякона красной краской — кровью, которой обливалось его сердце долгие месяцы одиноких, обожающих взглядов на Соборную площадь, кровью, размазанной ведьминскими узорами по её похудевшему и потерявшему насыщенный оттенок южного загара лицу.       Спустя всё время, проведённой в соборе её кожа потеряла тёмный цыганский цвет, будто это была не данность природы, а следствие пребывания на солнце. Сейчас она выглядела, как самая обычная француженка. Святое место изгоняет языческое начало из её души. Но Клод этого не хочет. Он недостойный вероотступник, и она должна быть падшей язычницей, иначе он опустится ещё ниже в собственных глазах.       Нехотя он отвёл взгляд от спящей девушки и принялся разбирать привычный беспорядок на рабочем столе. Четыре огромных кипы документов лежали на его поверхности. Мельком пробежавшись взглядом по пергаментам, он положил первую стопку, в которой лежали записи и заметки из уроков с Квазимодо и Пьером, в кожаную папку, подвязал и постучал по ней пальцами, что-то обдумывая. Вторую стопку с расчётами прибыли и жалования служителям собора он подшил двумя грубыми стежками и поставил на полку к другим таким же. Две оставшиеся он просто отложил в угол стола как незаконченные. В этом месяце как никогда много новорождённых и умерших, и для каждого из них церковь обязана отслужить крещение и панихиду, а сведения вписать в метрические книги. Пока что Клод внёс только записи о заключённых браках.       Но был среди всего этого моря бессмысленной писанины один лист, который невозможно было отнести ни к одной кипе, он не выпадал из уже прошитых тетрадей и не содержал абсолютно никакой информации, только записанный дважды алфавит. Вверху страницы буквы были идеально ровные даже в отсутствии строк. Их угловатые, острые, широкие черты, даже не объединяясь в слова, повествовали о тяжёлом характере человека, написавшего их. Это образец. Азбука, выполненная по нему на нижней половине листа, была неаккуратной. Углы этих буквы говорили не о характере, а о неумении писавшего держать перо. Размазанные ребром ладони кляксы это только подтверждали.       Это было задание, которое Клод дал своей ученице, и он был удивлён, что она, не строптивясь, его выполнила. За такую неаккуратность и Пьер, и Квазимодо получили бы розгами по рукам, но пороть Эсмеральду Клоду не хотелось. Портить её нежную кожу шрамами, будто размазывать кляксы по белому листу, красивой поэмы не напишешь грубыми словами. Тогда архидьякон вытащил из стопки листов пергамента несколько чистых и прописал по строке букв на каждом из них. Когда он закончил с подготовкой очередного задания, ученица проснулась.       Цыганка молча смотрела на возьню священника. Непривычно было видеть на его столе порядок. Странно было, что он быстро и отточенно выполняет одни и те же действия: берёт пергамент из одной стопки, пишет что-то и перекладывает лист в другую стопку. Его работа обычно была другой. Он брал документ, долго вчитывался в него, иногда перо в его руке шевелилось, потом перечитывал ещё раз, снова что-то исправлял. Каждая страница занимала уйму его времени, а иногда приходилось переписывать всё заново. Одним неаккуратным движением Клод смахнул предыдущую работу Эсмеральды на пол, откуда, не вставая с кровати, до неё дотянулась девушка.       Ни одной учительской пометки, хотя даже непривычным к буквам взглядом цыганки было видно, что работа выполнена нехорошо. Она не знала, хорошо это или плохо, её ещё никогда ничему не учили.       Шелест за спиной привлёк внимание священника. — Можно было намного лучше, — строго заметил он. — Вставай, к моему возвращению хочу, чтобы ты закончила хотя бы половину, — наставник встал со своего кресла, уступая его ученице. Та, не проронив ни слова, заняла место за столом. Девушка взяла верхний лист из кипы. В этот раз азбука была в обратном порядке. — Прочитай. — Зэд, — прошептала себе под нос Эсмеральда. Клод её услышал и одобрительно кивнул. — Почему чтобы написать название одной этой буквы нужно ещё две других? — так же тихо спросила Эсмеральда, но она знала, что её услышат.       Такой простой, очевидный вопрос, но ни Пьер, ни Квазимодо его не задавали. Даже король, которому просто не удержаться на троне без умения узнавать всё, не интересовался этим. Природное любопытство цыганской девчонки превзошло взращенное целым штатом учителей мышление правителя. Клод погладил ученицу по голове. Она не отпрянула, но заметно напряглась. — Каждая буква происходит от определённого иероглифа, — он запустил пальцы в её волосы. — Это такая картинка, которая обозначает целое слово, а не его часть. На языке древних людей слово «меч» произносилось «зайт» и обозначалось так, — он вытащил перо из чернильницы, аккуратно постучал им по горлышку, стряхивая излишки краси, и нарисовал на поле листа две горизонтальные прямы. Эсмеральда вжала шею в плечи и сгорбила спину, чтобы не прикасаться к нависающему над ней сзади священнику. — Затем, чтобы не отрывать руку, люди добавили полосу, соединившую две первые, — он начертил линию от конца верхней линии и началу нижней, потом повторил очертания получившейся буквы. — Чтобы соединить эту букву и следующую и не потерять изначальные очертания, — он снова сдала напоминающее молнию движение рукой. — добавили эту петлю. А иначе, смотри, что было бы, — Клод провёл одну горизонтальную прямую, затем линию наискосок, всё это дублировало все другие знаки на странице. Только нижняя горизонтальная линия изменила своё направление вверх к началу следующей буквы. — Теперь то же самое, только быстро, — произнёс он, вычерчивая линии с той же скоростью, с которой он пишет церковные документы. Очертания стали плавнее и в точности скопировали букву, которую Эсмеральда видела в «Путеводителе по Парижу». — За столетия произношение немного изменилось, и «зайт» превратилось в «зэд».       Несмотря на то, что её учителем был её пленитель, Эсмеральде действительно было интересно то, что он рассказывал. При всей отвратительности его персоны и его мерзкие поступки, Эсмеральда не могла отрицать, что он иногда говорил действительно интересные вещи. А выводить каракули, хотя бы близко такие красивые, как у него, было действительно сложно. А читать их ещё сложнее. Но ей было бы спокойнее слушать его занимательные истории как обычно на расстоянии, лёжа на кровати к нему спиной и глядя в стену.       Цыганка неприязненно отстранялась от нависающего сбоку тела, но Клод каждый раз придвигался ближе, толкая её к краю столешницы. Аромат ладана, пропитавший неновую сутану, полностью вытеснил запах запёкшейся на щеках девушки крови. Эсмеральда поморщилась и шумно выдохнула, пытаясь вытеснить из своих лёгких запах своего мучителя.       Фролло передал ученице перо. Пытаясь правильно взять его, Эсмеральда неловко повернула кисть руки, тихо зашипела и обхватила больное запястье свободной ладонью. От неожиданности девушка выронила перо, и оно остатками чернил полоснуло тонкую линию на столе. Заметив это, Эсмеральда отпустила больное место, подцепила пальцами здоровой руки край рукава белой ночной сорочки и потянулась вытирать грязь. Но Клод одним жестом её остановил. Он вцепился в её плечо, не позволяя двинуть рукой дальше. Священник вытер черту своей чёрной сутаной.       Ничего страшного, казалось бы, не произошло, но Эсмеральда не сводила испуганного взгляда с места, где только что была полоска. Её дыхание стало чаще. Вчера она всего лишь выпустила двух несчастных птичек на волю, а сегодня не может взять перо, чтобы заниматься единственным возможным в стенах этой проклятой комнаты делом. Сейчас она испортила стол. Разумеется, сейчас не видно, но когда солнце взойдет достаточно высоко, между полосками узора древесины появятся тонкие тёмные линии, которые к тому времени будет уже не оттереть. Во Дворе Чудес Эсмеральды вместо матраса был мешок с сеном, сколько стоит дубовый стол, за которым она сидит, девушка даже не представляла. Какую цену ей придётся за него заплатить?       Фролло не понимал причины её беспокойства и списал широко распахнутые глаза и разомкнутые губы на печаль от неудачи. Он нежно положил ладонь на её левое плечо и прижал к себе. Девушка с тихим вскриком втянула воздух. Запустив пальцы в волосы ученицы, Клод нарисовал пять бороздок в её чёрных кудрях. Услышав тяжёлый выдох, священник запутал в её гриве и вторую ладонь. Он встал ровно сзади Эсмеральды, приложил мизинцы к её вискам, слегка надавил и принялся массировать её голову, описывая подушечкой каждого пальца небольшие круги. — Отложим это, — Клод провёл рукой, отодвигая задания на край стола. Оно подошёл к девушке справа и задрал её рукав, под который за ночь скатилась повязка. Крепче перевязав её запястье, Клод взял свечу со стола и поднёс её к циферблату висящих на стене часов. — Прочитаешь десять страниц книги, которую я тебе дал, — он развернулся к выходу и, проходя мимо, вернул вечу на место.       Когда священник покинул комнату, а Квазимодо привычно сел на пол у окна, Эсмеральда взяла свечу в левую руку и поднесла туда же, куда и Клод полминуты назад. Круг с медными знаками делили на две неравные части две стрелки. Короткая и толстая показывала «VIII», а тонкая и длинная «X». Если бы звонарь не был глухим, она спросила бы, что означает «Ви» с тремя «и» и «Икс».       Потратив несколько минут на разглядывание знакомых символов на незнакомом приборе, но так и не найдя ответов, Эсмеральда взяла «Путеводитель по Парижу», положила его на таком расстоянии от свечи, чтобы капающий воск не испортил страницы, и принялась расшифровывать надписи. — Сестрица, — беззвучно шевеля губами, быстро отчеканила Эсмеральда. Это слово сказал архидьякон. Следующее предложение она прочла медленнее, но без ощутимых трудностей. Она прочитала первый абзац на кануне вечером, после того, как закончила с азбукой. На это ушло много времени, девушка читала название буквы, вспоминала, какой звук она обозначает, потом следующую. Соединяла слог. И опять. Затем читала все получившиеся слоги. Иногда получались очень странно, но всё же знакомые слова. Это значило, она ошиблась в значении буквы. Приходилось менять каждую или пробовать прочитать слово без последнего слога, тогда всё становилось на свои места.       Таким темпом она бы ни за что не прочитала десять страниц за время службы. Цыганка встала, взяла книгу и опустилась на пол у окна рядом со своим стражником. Она протянула ему том, он с удивлением и нескрываемой радостью принял предмет из её рук. Улыбка ничуть ни украшала его лицо, только добавляла на и без того уродливую физиономию морщин. Солнце взошло достаточно высоко, чтобы свечу можно было погасить. Эсмеральда показала пальцем на место, где остановилась. — Будь уверена, сестрица, — громким рыком раздалось в келье, когда Квазимодо начал читать. — что, насколько мне известно, все, что ты сделала после нашего брака, и все, что ты будешь делать с добрыми намерениями, было и есть правильно, и продолжает быть и всегда будет приятно мне, — он продолжил тише, когда Эсмеральда дрогнула от неожиданно громкого голоса.       А Эсмеральда внимательно следила глазами за положением его огромного пальца на строке и одними губами повторяла за ним. Она старалась замечать, какие буквы горбун обычно пропускает. Он читает быстро, будто просто разговаривает. Раньше он не разговаривал, так же, как и она сама, он хранил молчание почти всегда. Только грустно скулил, когда отец приказывал ему уйти. Теперь Эсмеральда понимала, почему. Его голос пугает. Сам Квазимодо себя не слышит, но его раскатистый рык, складывающийся в с трудом различимые слова, пугал несмотря на то, что звонарь был единственным человеком в соборе, от которого исходило дружелюбие.       Квазимодо довёл пальцем до конца последней строки быстрее, чем Эсмеральда смогла дочитать до первой точки позапрошлым вечером. Клод сказал, что есть знаки, которые никогда не читаются, а только обозначают конец одной мысли, но пока не заставлял их писать. Девушка дождалась, пока звонарь дочитает до первой точки на одиннадцатой странице, и с плохо скрываемой боязнью положила свою ладонь поверх его, заставляя отвлечься. Она снова открыла первую страницу, но на этот раз указала на первое слово. Теперь она читала вместе с Квазимодо вслух, но тихим-тихим шёпотом.       Глухой звонарь бы и не заметил этого, но дыхание цыганки, заглядывающей в книгу через его плёчо, приятным тёплым ветерком пронеслось вдоль массивной руки. Сложно сказать, специально или нет, но его рык превратился в голос, которым он разговаривал в последний раз в четырнадцать лет.       Два раза они прочитали заданное вместе, а на третий Эсмеральда, почти заучившая текст наизусть, читала сама, забрав фолиант к себе на колени. А Квазимодо улыбался и кивал разумным мыслям, изложенным на страницах, которые он тоже отлично запомнил. Он притворялся, что слышит. Так ему казалось, что цыганка читает именно для него.