Хорс да Рожок

В тот же день, едва отзвучали её собственные рыдания в саду, Марья, не переводя дух, бросилась прямиком в отцовские палаты. Подол простого сарафана был весь в пыли и траве, волосы растрепались, а на щеках блестели свежие слёзы. Следом за ней тяжёлой поступью шёл главный воевода царства — седой богатырь Добрыня Ильич, лицо которого было чернее грозовой тучи. Он случайно нашёл её у ворот сада и, услышав обрывки сбивчивого рассказа, сам настоял, чтобы идти к царю немедленно. В горнице царь Владимир как раз беседовал с ближними боярами о предстоящей свадьбе. Обсуждали, сколько мёду и пива выставить на пир, какие дары готовить заморскому королевичу и не сыграть ли свадьбу уже на ближайшей Красной горке. Увидев дочь — заплаканную, растрёпанную, с горящими от отчаяния глазами — и грозного воеводу за её спиной, царь резко побледнел. Он махнул рукой боярам: — Все прочь! После договорим. Бояре, перешёптываясь, поспешили выйти. В углу у окна, как всегда тихая и нарядная, сидела мачеха Марьи. — Что стряслось, Марья? — встревоженно спросил Владимир, поднимаясь с трона. — Отчего ты в таком виде? И ты, Добрыня, чего такой хмурый? Марья шагнула вперёд, голос её дрожал, но звучал твёрдо и горячо: — Батюшка! Это не королевич Аби. Это сам Кощей Бессмертный! Он мне сегодня признался, прямо в саду под яблоней. Всё, что творится в царстве — его рук дело! Белогривка в чёрных пятнах лежит, у людей волосы выпадают, молоко скисает, скотина кровь даёт… Его слуги, как плесень, по нашей земле ползут! Я умоляю тебя, батюшка, — выгони его прочь! Выгони вместе со всей его нечистью, пока они нас всех не сгубили! Царь Владимир тяжело опустился обратно. Лицо его стало серым от новостей. — Дочь моя… — начал он мягко, стараясь говорить как можно спокойнее. — Ссоры между молодыми — дело житейское. Может, ты чего не так поняла? Аби — король сильный, союз с ним нам очень нужен. Не стоит из-за одной размолвки всё рушить… В этот момент мачеха плавно поднялась и подошла ближе. На лице её было написано глубокое сочувствие, но Марья ясно видела злорадный блеск в её глазах. — Государь прав, — сладко пропела она. — С кем не бывает ссор? Король Аби и красив, и могуч, и богат несметно. Отдадим за него Марьюшку, сыграем свадьбу по чести… а потом пусть едут в его заморское царство. Там и будут править. Нашему царству спокойнее, и Марье — великая честь. Марья резко повернулась к мачехе, глаза её вспыхнули гневом: — Ты всегда только об одном думаешь! Лишь бы меня с глаз долой спровадить, чтобы твоя дочь престол заняла! Тебе всё равно, что он — Кощей Бессмертный, чудовище! Змея ты подколодная! — Ах ты, неблагодарная девка! — взвилась мачеха, но голос остался невинным. — Я ж о твоём же благе забочусь! — Хватит! — прогремел царь Владимир, ударив кулаком по столу так, что кубки зазвенели. Лицо его побагровело. — Замолчите обе! Не желаю больше ни единого слова слышать! Он тяжело посмотрел на дочь. В глазах его была боль, усталость и непреклонная царская воля. — Марья, ступай к себе и готовься. Свадьба будет, как я решил. Поедешь с мужем своим в его земли на следующий день. Такова моя отцовская и царская воля. А ты, Добрыня, проследи за порядком в кремле. Никаких глупостей. Марья стояла как громом поражённая. Слёзы снова хлынули по щекам. — Батюшка… — прошептала она дрожащим голосом. — Ты меня… на верную смерть отдаёшь… Но Владимир отвернулся, не в силах смотреть ей в глаза. — Иди, Марья Владимировна. Не перечь отцу. Когда они с Добрыней вышли из палат, воевода тихо, чтобы никто не услышал, склонился к царевне: — Не отчаивайся, Марья. Не всё ещё потеряно. Есть у меня верные богатыри… и старые сказки про Кощея я хорошо помню. Не оставим тебя одну в этой беде. Марья только молча кивнула, неосознанно крепко сжимая в пальцах костяную бусину, которая теперь горела на груди холодным, тревожным огнём. А в палатах царь Владимир долго сидел в тяжёлых думах, не замечая, как жена его в углу едва заметно улыбалась, довольная, что её давний план начал сбываться.

***

На следующий день в царстве стоял тяжёлый, душный воздух, хотя небо было ясным. Солнце светило тускло, будто сквозь серую пелену, а птицы, что обычно в это время года уже начинали робко петь, молчали. В кремле готовились к свадьбе, но радости не было — только глухое напряжение и страх. Люди собирались кучками на улицах, перешёптывались, качали головами. Бабы у колодцев шептали со злостью и жалостью: — Не свадьба это, а похороны царевны нашей… — Белогривка лежит, не встаёт, вся в чёрных язвах. — У кузнеца сын по ночам кричит, тени по избе видит. — А заморский «королевич»… не человек он. Глаза у его слуг — волчьи, неживые. Мужики хмурились, сжимали топоры и вилы. Многие уже чуяли неладное: от слуг Аби веяло могильной сыростью, а где они проходили — трава чернела по краям. В самом стане нечистых сил настроение было совсем иным — растерянным и недовольным. Слуги Кощея, скрытые под человеческими личинами, переглядывались с недоумением и глухим раздражением. В тени терема Велеслав, сухой как берёста вельможа, шипел своим ближайшим: — Не понимаю… Совсем госпожа разум потеряла. Зачем связывать себя со смертной девкой? Сколько веков мы ждали, когда она снова станет прежней — грозной, беспощадной! А она вместо того, чтобы забрать душу и выпить царство досуха, венчаться с ней собралась! Это позор! Остальные слуги мрачно кивали. Один из них, с лицом, похожим на кору старого дерева, проворчал: — Мы сеяли тьму, как она приказывала… а теперь она сама хочет стать женой этой девчонки? Что за блажь? Бессмертная — и вдруг слабость к человеческому отродью… — Долго это не продлится, — процедил Велеслав, сжимая костлявые пальцы. — Рано или поздно она вспомнит, кто она есть. А если нет… мы сами ей поможем вспомнить. Чёрные тени под ногами слуг шевелились беспокойно, словно разделяя их недовольство и злобу.

***

В своих покоях Марья сидела перед зеркалом, словно каменная. Девки-чернавки молча заплетали ей косы, украшая жемчугом и лентами, но руки у них дрожали. Алый сарафан с золотым шитьём казался ей тяжёлым, как саван. Костяная бусина на груди жгла холодным огнём. — Не хочу… — едва слышно шептала она. Девки вокруг нее лишь сочувственно готовили хозяйку к празднику. Но праздник ли это хоть для кого-нибудь?

***

На площади перед собором спустя пару часов собрался весь народ. Когда Марья вышла под руку с отцом, по толпе прокатился тяжёлый, недовольный гул. Многие крестились, кто-то тихо плакал. Девушки смотрели на царевну с жалостью. Кощей в облике Аби ждал у крыльца белокаменного здания— высокий, красивый, в чёрно-золотом кафтане. Но теперь даже его красота казалась пугающей. Тень его лежала изломанная, жадная. Рядом пугающе неподвижно стояли слуги — на их лицах застыло одинаковое холодное недоумение. Когда Марья подошла, Кощей тихо сказал, так, чтобы слышала только она: — Ты всё ещё можешь отказаться, Марья. Но она знала — отец не позволит. Да и народ уже шептал, что, если свадьба сорвётся, заморский король может и войной пойти. Внутри собора воздух был тяжёлым, пахло ладаном и могильной сыростью. Все казалось неправильным. И поп, ощущая это, дрожащим голосом вёл обряд, постоянно путаясь и затихая в ненужных местах. Когда он наконец спросил, согласна ли Марья, та долго молчала. Вся толпа затаила дыхание. — Согласна… — наконец выдохнула она едва слышно. Кощей слегка сжал её ледяные пальцы. В его ониксовых глазах мелькнуло что-то странное и почти сразу исчезло, заменившись привычной чернотой. В этот момент снаружи раздался громкий треск — старая яблоня в царском саду внезапно почернела и рухнула, хотя ветра не было. Люди испуганно ахнули. Слуги Кощея в толпе переглянулись с мрачным удовлетворением: может, хоть теперь госпожа опомнится, получая такой Знак? Напряжение висело в воздухе, густое и тяжёлое. Народ стоял хмурый, богатыри во главе с Добрыней Ильичом сжимали рукояти мечей. Свадьба шла своим чередом, но все чувствовали — это не союз, а начало большой беды.