Хорс да Рожок

Продолжение фанфика: К утру царский двор был полностью вычищен от нечисти. Едва первые лучи солнца коснулись кремлёвских куполов, как по всему двору и прилегающим улицам разошлись люди Добрыни Ильича. Богатыри и верные молодцы ходили группами, громко и уверенно, не страшась возможных засад. Они выгоняли последних подозрительных слуг, сжигали чёрные пятна на земле, где вчера ещё ползла тьма, и громко объявляли народу: — Нечисть повержена! Заморский король сидит в железной темнице! Царевна наша спасена! Народ, который всю ночь не спал от страха, начал потихоньку выходить из домов. Люди крестились, обнимались, некоторые даже плакали от облегчения. У колодцев бабы уже не шептались со страхом, а говорили в голос: — Слава Богу и богатырям нашим! Выгнали поганую силу! — А слуги-то его, как тараканы, разбежались! Даже своего хозяина бросили гнить в подземелье! Многие злорадствовали. Особенно те, кто вчера больше всех боялся. Теперь они ходили по торгу с гордо поднятой головой: — Вот тебе и бессмертный! Слуги его первые ноги унесли, как только запахло жареным. Бросили своего короля, как крысы тонущий корабль! Но всё было совсем не так. Остальные слуги Кощея, те, кого не успели убить в ночной сече, действительно исчезли. Не бежали в панике, не прятались по лесам. Они растворились по волшебному приказу своей госпожи. В самой глубокой темнице, куда бросили Кощея, в предрассветной тьме собрались последние верные, те, кто не сбежал по первому приказу, — Велеслав (уже в новом теле, восстановленном из тени и с помощью сил Кощея) и ещё пятеро самых сильных. Они стояли на коленях перед железной решёткой, за которой сидела их повелительница. — Госпожа… — хрипло говорил Велеслав, сжимая прутья. — Позволь нам остаться. Мы можем вырезать весь этот муравейник за одну ночь. Мы можем принести тебе души этих наглых смертных… Кощей сидела на каменном полу, руки ее были закованы в тяжёлые цепи, но спина оставалась прямой. Глаза были закрыты. Голос прозвучал тихо, но так, что стены темницы задрожали: — Я сказала — уходите. Все. Оставьте меня одну. — Но почему?! — не выдержал один из слуг, древний, как сам Кощей. Он единственный не боялся кидать вызов повелительнице в любых формах, за что был странно любим и приближен. — Ты снова слабость проявляешь из-за этой девчонки! Сколько веков мы терпели твои прихоти, но это уже… — Молчать, — спокойно и страшно произнесла Бессмертная. В ее голосе не было гнева — только древняя, тяжёлая усталость. — Я решила. В этот раз не буду ломать её волю. Если она хочет видеть во мне чудовище — пусть видит. Уходите. Я сама разберусь. Слуги переглянулись. В их глазах кипело возмущение, злоба и растерянность. В который раз их бессмертная госпожа выбирала странный, непонятный путь. Но перечить ей никто не посмел. Один за другим они превратились в чёрные тени и утекли сквозь щели в стенах, сквозь землю, сквозь ночной ветер — прочь из царства.

***

Марья стояла у окна своего терема и смотрела на оживший двор. Люди улыбались, славословили Добрыню и богатырей. Где-то внизу слышался смех и радостные крики. А она чувствовала только тяжесть на сердце. Костяная бусина на груди горела ровным, горячим светом. Она словно тянула её туда, вниз, в холодную темницу. — Что же ты творишь… — тихо прошептала Марья, глядя в сторону подземелья. — Почему позволяешь им так с собой обращаться? А я? Ничем не хуже, как глупая девка веду себя… Добрыня Ильич, поднявшийся к ней с докладом, увидел её бледное лицо и тяжело вздохнул, но понял он совсем другое: — Всё кончено, Марья Владимировна. Нечисть изгнана. Теперь можно и батюшке всё рассказать как есть. Но Марья только молча кивнула. В душе её бушевала буря. Она знала правду — Кощей мог бы разорвать всю стражу и богатырей в клочья одним движением руки. Но не стал. И это пугало её больше всего.

***

Вечером того же дня царь Владимир сидел в своих покоях, тяжёлый как грозовая туча. Перед ним стояла Марья, всё ещё в тёмном плаще, в котором пыталась бежать ночью. Почему-то, за все время, она не нашла в себе сил переодеться. Да и в целом не могла найти их на какое-либо действие. Добрыня Ильич почтительно замер у двери. — Что вы наделали?! — гремел Владимир, ударяя кулаком по столу. — Самовольно, ночью, как разбойники! Царевну мою из терема тащить, заморского короля в железа ковать! Да вы хоть понимаете, что это война может быть?! Союз с могучим царством порушен, честь царская опозорена! Марья стояла прямо, хотя голос её слегка дрожал: — Батюшка, он — Кощей Бессмертный. Я сама слышала. Он признался. И люди его уже начали губить наше царство. Я не могла иначе… В этот момент в горницу тихо вошла мачеха. Лицо её было скорбным и заботливым, но в глазах плясали злые искорки. — Государь, — мягко начала она, подходя ближе. Видимо, та какое-то время подслушивала у дверей. — Конечно, поступок дерзкий и неподобающий… Но, с другой стороны, богатыри наши проявили верность и отвагу. Нечисть изгнана, народ ликует. Может, и к лучшему всё обернулось? Владимир хмурился, всё ещё кипя. Мачеха же, видя его колебания, продолжала давить — сладко, но настойчиво: — К тому же, Марья теперь законная жена этому… существу. Венчаны перед Богом и людьми. Так пусть и несёт эту ношу вместе с мужем своим. Отправим их обоих в ту самую темницу, или лучше — в изгнание. Царству нашему спокойнее будет без них. Марья резко вскинула голову, а Владимир побагровел. — Что ты сказала?! — рявкнул он. — Свою дочь в темницу вместе с нечистью отправить?! Жена его едва заметно усмехнулась уголком губ, наслаждаясь моментом. Она не сомневалась, что Владимир в итоге выберет ее, а не свою ненужную дочь. Внутри неё всё кипело от злости: ведь эта наглая девчонка снова всё испортила. План был так хорош — выдать Марью замуж, спровадить подальше и расчистить дорогу своим деткам к престолу. А теперь всё рухнуло. — Я лишь о благе царства пекусь… — начала она, но царь не дал договорить. — Вон! — прогремел Владимир, указывая на дверь. — Пошла прочь с глаз моих, змея подколодная! Мачеха, изобразив оскорблённую невинность, быстро вышла, но в коридоре её губы уже кривились в довольной улыбке. Пусть и не так, как она хотела, но семя раздора было посеяно. Когда дверь за ней закрылась, Владимир тяжело вздохнул и посмотрел на дочь. Гнев его постепенно угасал, уступая место усталости и тревоге. — Эх, Марья, Марья… — проговорил он уже тише, садясь обратно в кресло. — Что же теперь делать… Люди сегодня радуются, хвалят Добрыню. А вот пройдёт два-три дня, и вспомнят они, что ты — законная жена этого «королевича». Начнут шептаться: «Царевна наша с нечистью повенчана», «Жена Кощеева». Ропот пойдёт. А там и до бунта недалеко… Марья опустила глаза. Костяная бусина под платьем пульсировала горячо, словно напоминая о том, кто сидит сейчас в холодной темнице. — Батюшка… — тихо сказала она. — А если он и правда не хочет зла? Он мог всех перебить ночью… но не стал. Позволил себя связать. Владимир долго молчал, глядя в окно, где уже сгущались сумерки. — Не знаю я, дочь. Не знаю… Но одно ясно: просто так это не закончится. Решать надо. И решать быстро. Он положил тяжёлую руку на плечо Марьи, и в этом жесте было и отцовское тепло, и царская тяжесть.

***

Глубокой ночью, когда весь кремль наконец затих и даже стража у ворот начала клевать носом, Марья не выдержала. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Она накинула тёмный плащ с капюшоном, взяла маленький фонарь и, стараясь не шуметь, спустилась по тайной лестнице, которую знала ещё с детства. Темница была глубокой и сырой. Железная дверь самой нижней камеры охранялась всего двумя сонными стражниками — Добрыня не ожидал, что кто-то осмелится прийти сюда ночью. Марья дождалась, пока они отойдут в сторону перекинуться словом, и проскользнула внутрь. В тусклом свете фонаря она увидела его. Кощей сидел не как царь и не как бессмертный злодей. Он устало облокотился спиной о холодную каменную стену, ноги были вытянуты, голова слегка склонена. Глаза закрыты. Мертвенно-бледное лицо казалось высеченным из старого мрамора. На его теле почти не было видно синяков — плоть бессмертного не желала принимать обычные человеческие отметины. Зато из нескольких глубоких ран, нанесённых святым оружием — серебряными клинками и осиновыми кольями — медленно сочилась чёрная, как смола, кровь. Она капала на грязный пол и впитывалась в камень, оставляя после себя тонкие дымящиеся следы. Марья замерла в дверях, зажав рот рукой. Фонарь в её пальцах задрожал. — Что… что они с тобой сделали? — прошептала она, подходя ближе. Кощей медленно открыл глаза. В них не было ни гнева, ни удивления — только страшная пустота. — Марья… — тихо произнесла она, и голос ее, даже здесь, в подземелье, звучал бархатно и низко. — Ты всё-таки пришла. Она опустилась на колени перед решёткой, не в силах отвести взгляд от чёрных потёков на ее рубахе. — Расскажи мне. Что случилось после того, как тебя увели? Кощей чуть усмехнулась уголком губ, но в этой усмешке не было веселья. — Почти сразу после того, как ты ушла… пришли они. Двое. Во главе с тем горячим молодцем — Алёшкой. Называли меня нечистью поганой, колдуном проклятым, убийцей царства. Говорили, что теперь я заплачу за всё. Вымещали на мне весь свой страх за родных, за скотину, за чёрные пятна на земле… — Она говорила спокойно, почти равнодушно, словно рассказывала о чём-то давно прошедшем. — Я не сопротивлялся. Зачем? Марья в ужасе смотрела на нее. Руки её сжали холодные прутья решётки так, что костяшки побелели. — Почему?! — вырвалось у неё с болью. — Почему ты снова позволил им это сделать?! Ты же мог… ты же бессмертный! Ты мог разорвать их одним движением! Кощей медленно подняла на неё взгляд. Тёмные глаза смотрели прямо в душу. — Потому что если бы я их убил, — тихо ответила она, — ты возненавидела бы меня ещё сильнее, чем раньше. А я… устал от ненависти, Марья Владимировна. В этот раз я действительно хотел по-другому. В камере повисла тяжёлая тишина. Только где-то капала вода да тихо потрескивал фитиль в фонаре Марьи. Чёрная кровь продолжала медленно сочиться из ее ран, но Бессмертная даже не пыталась остановить её. Марья почувствовала, как к горлу подступает ком. Она смотрела на этого древнего, страшного и одновременно бесконечно одинокого бессмертного — и уже не знала, где кончается чудовище и начинается тот, кто смотрел на неё под яблоней с усталой нежностью.