Хорс да Рожок

Марья долго молчала, не в силах отвести взгляд от чёрных потёков почти по всему телу, где это не скрывалось одеждой, было видно. Сердце сжималось от странной, щемящей боли. Вместе с этой болью проникала вина, такая же черная, как кровь колдуна. Наконец она тихо, почти смущённо, спросила, опустив глаза: — Аби… то есть… Кощей… — голос её дрогнул. — Могу ли я… чем-нибудь помочь тебе? Хоть чем-то? Кощей медленно подняла голову. На ее бледных губах появилась слабая усмешка — не насмешливая, а неожиданно тёплая, почти человеческая. Впервые за всё это время в ее тёмных глазах вспыхнули живые искорки интереса. Мертвенная бледность немного отступила, будто одно только её присутствие и эти нерешительные слова вернули ему толику сил. Она смотрела на неё несколько долгих мгновений, словно не верила, что услышала правильно. Но нет, со слухом у Бессмертной было все чудесно. Скорее… это было приятное удивление. — Помочь… — тихо повторила, и в голосе прозвучала едва уловимая нежность и умиление. — Ты и правда спрашиваешь об этом, Марья Владимировна? Марья покраснела, но не отвела взгляда. Она кивнула. Кощей прикрыла глаза, собираясь с мыслями, а потом заговорила медленно, почти шёпотом, словно выдавала великую тайну, известную лишь ему одному. Хотя, отчасти, так и было: — От ран, нанесённых святым серебром и осиной, обычные травы не помогут. Но есть две, что могут унять чёрную кровь и заставить плоть бессмертного срастись быстрее… Она сделала паузу, глядя ей прямо в глаза. — Первая — костяника ночная, что растёт только на старых могильниках под светом луны. Маленькая ягода с серебристым отливом. Вторая — корень черной белоглазки трехлистной, той, что цветёт раз в году в самую глухую полночь. Найдёшь ее у болотного края, где старый дуб поваленный лежит. Истолки оба вместе, завари в ключевой воде и принеси. Даже капля этого отвара затянет такие раны. Марья слушала очень внимательно, запоминая каждое слово. Она повторяла про себя названия, чтобы ничего не забыть. В голове уже складывался план: завтра на рассвете она выскользнет из кремля под предлогом прогулки или сбора цветов и найдёт всё необходимое. Конечно, с условием, если кто ее сможет поймать. — Я запомнила, — тихо сказала девушка, сжимая пальцы на прутьях решётки. В ее глазах мелькала неожиданная решимость. — Я найду. Обязательно. Кощей смотрел на неё с той самой усталой, но теперь уже чуть более живой улыбкой. Искорки в ее глазах не гасли. Это было настолько красиво и завораживающе, что Марья на секунду забылась. — Ты странная девка, Марья, — едва слышно произнесла она, качнув головой. — То ненавидишь меня всей душой, то приходишь в темницу и хочешь лечить… Что же мне с тобой делать? Марья не ответила. Она лишь поднялась, поправляя плащ, но перед тем, как уйти, ещё раз посмотрела на нее сквозь решётку. В груди у неё было тяжело и тепло одновременно. — Я вернусь, — прошептала она и быстро скрылась в тёмном коридоре, пока стража не вернулась. Кощей осталась одна. Она закрыла глаза и прислонилась затылком к холодному камню. Усмешка на губах стала чуть шире. Ее нехитрый план начал работать. А то, что придется потерпеть неудобства… что ж, она была готова.

***

На следующий день в кремле поднялся настоящий переполох. Едва рассвело, как по всему двору разнеслась весть: Марья Владимировна пропала. Ни в тереме, ни в саду, ни у ворот — нигде. Девки-чернавки рыдали, стража металась, а царь Владимир, забыв о всякой мягкости, был в ярости. — Где моя дочь?! — гремел он, выходя на крыльцо. Народ уже собирался во дворе, встревоженный и шумный. Добрыня Ильич, багровый от гнева и досады, не стал долго раздумывать. Вместе с горячим Алёшкой он спустился в темницу. — Выходи, нечисть! — рявкнул воевода, распахивая железную дверь. Молодцы влетели в клетку, как ураган, и схватили ничего не понимающего (на самом деле, очень хорошо понимающего) Кощея. Они грубо схватили ее под руки и поволокли наверх. Та не сопротивлялась, хотя раны от вчерашнего ещё кровоточили чёрной смолой. Ноги едва касались земли. Во дворе уже стоял весь двор и половина города. Люди галдели, крестились, шептались. Царь Владимир, увидев связанного «королевича», шагнул вперёд. Лицо его было красным от переполнявших эмоций: — Это ты, колдун проклятый! Это ты похитил мою дочь! Сначала отравил наше царство своей нечистью, а теперь и Марью забрал! Отвечай, где она, Аби, или как там тебя по-настоящему кличут! Кощей стояла спокойно, чуть склонив голову. Лицо было мертвенно-бледным, глаза полуприкрыты, как у трупа, только что вынутого из могилы. Ни страха, ни злости — только древнее достоинство, заставлявшее притихнуть каждого, кто глянет на нее. Но и это молчание ещё больше пугало и злило народ. — Гляди, стоит, как мертвяк! — зароптали в толпе. — Ни слова в ответ, поганый! — Убить его надо, пока вовсе царство не сгубил! Алёшка, не выдержав, снова поддался ярости. Он грубо схватил Кощея за ворот рубахи и с силой рванул вниз, заставляя встать на колени перед царём. — На колени, колдун! Перед государем уважение выкажи! Рубаха с треском надорвалась от воротника до груди. И в тот же миг весь двор ахнул. Под разорванной тканью открылось не мужское, крепкое тело воина, а женская фигура — бледная, изящная, но могучая в своей бессмертной красоте. Высокая грудь, тонкая талия, чёрные потёки крови на белой коже. Длинные чёрные волосы, выбившиеся из-под остатков мужского наряда, обрамляли лицо, которое теперь все увидели по-новому. — Колдунья!!! — пронёсся по двору крик ужаса и изумления. — Господи, спаси и помилуй! Это ж баба! — Кощей-то — женщина?! Люди заохали, закрестились, кто-то попятился в страхе. Даже Добрыня Ильич на миг отпустил руку, ошеломлённый. Кощей Бессмертная медленно выпрямилась, не пытаясь прикрыть разорванную рубаху. Она обвела двор тяжёлым, насмешливым взглядом и произнесла тихо, почти ласково, но от этого голоса у всех по спине пробежал мороз: — А скажите-ка мне, люди «добрые»… каково вам теперь знать, что вы отдали свою царевну в жёны не благородному мужу, а злостной колдунье? Слова повисли в воздухе, словно ядовитый туман. Тишина длилась всего мгновение, а потом двор взорвался. — Ох, грех-то какой! — запричитали бабы, хватаясь за головы. — Венчали царевну с нечистью! С бабой-колдуньей! — Позор на всё царство! — Теперь Марья наша — жена Кощеевой! Навек проклята! Мужики хмурились и переминались, некоторые хватались за топоры. В глазах людей смешались ужас, отвращение и стыд. Царь Владимир стоял бледный, как полотно, не находя слов. Мачеха Марьи, напротив, едва сдерживала злорадную улыбку — такой поворот явно пришёлся ей по душе. Добрыня Ильич сжал кулаки так, что костяшки побелели. Алёшка смотрел на Бессмертную с омерзением и страхом, будто увидел самого дьявола в женском обличье. А сама колдунья лишь слегка улыбнулась уголком губ, глядя на перепуганный, возмущённый народ. В её глазах не было торжества — только легкое злорадство и интерес.