Часть 1
2 мая 2022 г., 06:01
Тебе исполняется пятнадцать, когда ты осознаëшь, что словосочетание «смертный приговор» является для тебя не просто эвфемизмом, но к тому времени становится уже слишком поздно. Твои родители, близкие друзья и даже несколько любимых учителей — все они ушли из жизни неожиданно: некоторые во сне, другие на работе, двое умерли в своих машинах.
Ты не знаешь, почему и как это произошло, и перестаëшь пытаться выяснить причину; всë, на чëм ты сейчас сосредоточена, — это вести счëт. Сто слов. Это всë, что у тебя есть с любым конкретным человеком. Не имеет значения личность, язык, время или контекст. Более ста произнесëнных тобой слов так или иначе приводят к смерти слушателя.
Однако не всë беспросветно — позже ты узнаëшь, что всегда присутствует серебристый лучик надежды. Ты можешь писать сколько душе угодно, не беспокоясь о смерти, а в век социальных сетей и текстовых сообщений этого по большей части достаточно.
У тебя есть записная книжка, которую ты повсюду носишь с собой, ведя счëт. Там учитывается каждое слово, которое ты кому-либо говорила за последние семь лет. Каждый раз, заговаривая с кем-то новым, ты открываешь новую страницу, записываешь имя этого человека (зачастую у тебя даже нет его имени), слова и количество слов. Ты немного гордишься тем фактом, что этот блокнот не заполнен даже наполовину — тебе удалось уберечь всех этих людей от морга. Решаясь произнести что-то, ты очень тщательно подыскиваешь слова и крайне осмотрительно выбираешь их адресатов. Был один мальчик, которого ты громко предупредила, когда он собирался перейти дорогу с оживлëнным движением, — у него пять слов. У женщины, рассеянно разговаривавшей по телефону и не замечавшей, что еë малыш отошëл в сторону, три слова. У лихача, поехавшего на красный свет, слово только одно.
Возможно, человеку свойственно тосковать по тому, чего он лишëн, а может, это просто жестокая ирония судьбы, но, узнав о своих «обстоятельствах», ты становишься в некоторой степени одержима словами. Тем, как они звучат вслух, смыслом, который они несут, и формами, которые они принимают в письменном виде. В подростковом возрасте вместо того, чтобы заводить отношения с окружающими, ты погружаешься в написание стихов и рассказов.
К двадцати двум годам ты не только смиряешься со своим затруднительным положением, но и строишь в соответствии с ним некоторое подобие жизни. У тебя есть собственная квартира в хорошем районе (твои родители позаботились о твоëм будущем после их смерти ещë до твоего рождения), ты покупаешь всë необходимое в Интернете и становишься писательницей с малоизвестным псевдонимом, который, как ты уверена, не может привести к тебе. Ты почти убеждена, что большинство людей вокруг тебя думают, что ты просто высокомерная стерва, отшельница или, возможно, даже мизантроп, но тебя это давно перестало волновать.
Большую часть свободного времени ты проводишь, наблюдая за людьми. Иногда ты злишься из-за того, как много слов люди тратят впустую, почему они чувствуют необходимость постоянно заполнять тишину разговорами о вещах, которые не имеют значения, и отказываются говорить то, что действительно важно, но в основном ты завидуешь тому, что они могут это делать.
У тебя хорошая, спокойная жизнь. Этого достаточно, чтобы быть довольной собой. Конечно, тебя каждое мгновение бодрствования не переполняет до краëв счастье, но ты почти уверена, что никто другой также не может быть счастлив ежеминутно.
Но однажды всë меняется.
Впервые ты еë замечаешь на пути к лестнице своего дома с парой продуктовых пакетов в руках. Ты никогда прежде еë не видела, так что, вероятно, она только что переехала. Как всегда, увидев кого-то нового, ты коротко улыбаешься, прежде чем вставить наушники, полагая, что на этом всë и закончится. Удивительно, но она идëт рядом с тобой, а не проходит вперëд или отстаëт, как большинство других людей.
Ты допускаешь в своей голове мысль, что она симпатичная, но это всë, что можно о ней сказать. Больше ничего не происходит. Дело не в том, что ты этого не хочешь, просто считаешь, что ста слов будет недостаточно, чтобы установить какую-либо связь. Во всяком случае, учитывая, что ты проводишь большую часть времени в одиночестве, не похоже, чтобы ты когда-либо была настолько близка с кем-то, чтобы это стало проблемой.
Ты удивлена, что она идëт дальше после четвëртого этажа. В твоëм доме есть лифт, и ты никогда раньше не видела, чтобы кто-то, живущий выше, поднимался по лестнице (вот почему ты и выбираешь ходить пешком).
На шестом этаже она уже выглядит уставшей, и ты знаешь, что не должна этого делать, но всë же заговариваешь.
— Нужна помощь? — спрашиваешь ты, показывая на сумки, которые она держит в руках.
Два.
Она кивает и с улыбкой протягивает тебе один пакет.
— Спасибо.
Вы идëте молча, бок о бок, пока ты не достигаешь своего этажа. Ты собираешься вернуть ей пакет, но она уже сворачивает в холл, как и ты.
— Ты тоже на восьмом этаже?
Ты киваешь.
Как оказывается, еë квартира находится дальше по коридору от твоей.
— Отлично, значит, мы соседи. — Она улыбается тебе, и ты подходишь к еë двери. — Я Кларк. — Она ставит продукты на пол и протягивает руку.
Ты не должна. Тебе следует проигнорировать еë и войти в свою квартиру. Ты должна позволить ей посчитать тебя за чокнутую или стерву, как и всем остальным, кого ты встречала. У неë никогда не возникнет желания сказать тебе ещë хоть слово. Но по какой-то причине сегодня ты чувствуешь себя разговорчивой.
— Лекса. — Ты медленно пожимаешь ей руку. Приятно ощутить какой-то человеческий контакт.
В трëх словах ты уже сказала ей больше, чем кому-либо другому за последние две недели.
— Думаю, увидимся, Лекса. — Она в последний раз улыбается тебе, а затем исчезает в своей квартире.
Ладно, говоришь ты себе, позже открывая блокнот и записывая имя Кларк на новой странице. Довольно. Ты не собираешься легкомысленно допустить, чтобы из-за тебя умер кто-то ещë.
На следующие несколько дней ты закрываешься у себя в спальне. Воспользовавшись накопленными больничными днями, ты погружаешься в чтение книг. Может, они заставят тебя забыть о милой девушке, живущей в конце коридора, — Кларк.
Спустя неделю ты предполагаешь, что уже безопасно, и тебе, вероятно, следует вернуться к работе, пока кто-нибудь не заявил о твоëм исчезновении. Даже если тебе не удалось выбросить еë из головы, она, вероятно, в любом случае забыла, кто ты такая.
На этот раз ты едешь на лифте, просто для уверенности. Это, должно быть, твой счастливый день, потому что он пуст, когда ты входишь внутрь. Когда двери уже закрываются, ты видишь яркое пятно светлых волос, стремительно направляющееся к тебе. В твоей голове проносится мысль о том, чтобы нажать кнопку «закрыть двери», но ты понимаешь, что она, вероятно, спешит, раз так бежит, и хотя ты на многое способна, жестокость не входит в число твоих качеств.
— Лекса, привет. — Она улыбается тебе, слегка запыхавшись, и убирает прядь волос с глаз. — Спасибо, что подержала двери открытыми.
Выходит, она помнит. Приятно осознавать, что кто-то помнит твоë имя, особенно такая красивая девушка, как она.
Ты поворачиваешься, чтобы ответить на еë улыбку, и замечаешь, что еë щëки тронуты румянцем, а топ с низким вырезом открывает как раз столько декольте, чтобы…
Чëрт. Этот лифт не спустится достаточно быстро.
— И что же ты слушаешь?
Она показывает на наушники, свисающие с твоих плеч. Ты никогда не выходишь без них из дома, пусть даже большую часть времени оттуда не доносится ни звука. Главным образом ты используешь их для предотвращения потенциальных разговоров.
Ты протягиваешь ей наушник и, достав телефон, ищешь дорожку для воспроизведения. Их не так много, и большинство из них — это топ-сорок поп-песен. К счастью, у тебя припасено немного классической музыки, так что ты выбираешь симфонию Моцарта. Это глупо, но ты же не хочешь, чтобы она посчитала, что у тебя посредственный музыкальный вкус.
— Ты девушка, предпочитающая классику, да? Кто бы мог подумать, — ухмыляется она, возвращая тебе наушник.
Ты пожимаешь плечами, но не можешь сдержать улыбку, которая появляется на твоих губах.
Лифт со звонком останавливается на нижнем этаже, и Кларк выходит первой.
— Увидимся позже, соседка. — Она машет тебе, подмигивая, и твой желудок скручивается в узел.
***
«Позже» наступает довольно в скором времени (это же просто такое выражение, которое употребляют люди — «увидимся позже»?) Ты уже наполовину погрузилась в чтение «Листьев травы», когда слышишь стук в дверь. Он звучит неожиданно для тебя. Это происходит впервые с тех пор, как… ну, ты не помнишь, когда это случалось в последний раз. Ты открываешь дверь, и там стоит Кларк, настороженно прикусив губу. Твой взгляд притягивает то, какими нежными кажутся еë губы. — Я могу одолжить чашку сахара? Серьëзно? Она хочет одолжить чашку сахара? У тебя? Вот только в этом коридоре есть ещë пять квартир, и ты уверена, что обитатели любой из них — лучшая компания, чем ты. Тем не менее, у тебя в шкафу полно сахара, поэтому ты неохотно еë впускаешь. Она оглядывается в твоей квартире, как ребëнок в музее. У тебя дома не грязно, но и не прибрано, потому что ты не ждала гостей. У тебя совсем нет никаких сентиментальных предметов, таких как фотографии или диковинные сувениры, разложенные по полкам: у тебя никогда не было ничего, о чëм можно было бы иметь приятные воспоминания. Большая часть твоего имущества — это просто книги. Ты не знаешь, смущаться этого или нет. Она подходит к одной из книжных полок и проводит рукой по корешкам книг в твердом переплëте, в то время как ты направляешься на кухню за сахаром. — Это всë твоë? — спрашивает она, достав роман и перелистывая страницы. Удивление в еë голосе вызывает у тебя усмешку (что, к счастью, не считается словом). — Почему бы не завести, например, Kindle или что-то подобное? Ты хочешь ответить ей, что у тебя есть Kindle, и она также забита под завязку. Ты хочешь сказать, что нет ничего лучше ощущения потëртой шероховатой обложки в руках или запаха страниц, когда ты их листаешь. Но ты, естественно, молчишь. Она берëт с полки ещë одну книгу, и та оказывается на французском. Ты еë купила, когда изучала язык, но до сих пор смогла одолеть не более пятидесяти страниц. Кларк поворачивается к тебе с блеском в глазах. — Tu parles français? — спрашивает она без каких-либо признаков акцента. Ты поднимаешь большой и указательный пальцы с небольшим расстоянием между ними, показывая, что да, ты немного говоришь на этом языке. — Хорошо, — говорит она, возвращая книгу на место. — Те, кто говорит по-французски, невероятно сексуальны. Ты сглатываешь. Да, это так. Она переходит к следующему разделу — поэзии, просматривая названия, прежде чем выбрать то, что ты узнаëшь сразу. Ты читала Пабло Неруда, возможно, сотни раз в своей жизни. Он, вероятно, твой любимый поэт. Кларк, должно быть, почувствовала это, потому что она протягивает книгу тебе и просит открыть твоë любимое стихотворение. Это просто — сонет 17. Ты начинаешь сожалеть о том, что призналась, как только она начинает читать эти строки вслух. — Люблю тебя не так, как любят самоцветы Иль факелы гвоздик, манящие огнём. Ни явью не назвать, ни грёзами, ни сном… Ту тайну, что в глуши души моей согрета. Куст папоротника, не от цветка рождённый, Не знал я, что внутри меня цветы росли. В груди моей живёт священный дух земли, От забытья твоей любовью пробуждённый… Пока она читает, твой желудок переворачивается, сжимается и скручивается в узел. Именно так ты себе представляла, что это полагается читать. Мягко, с уязвимостью, и да, с намëком на нежную привязанность. В твоей голове начинают предупреждающе звенеть колокольчики, так как ты вспоминаешь об обещании, которое дала себе ранее. Ты достаточно громко прочищаешь горло, чтобы привлечь еë внимание, и не делаешь ничего иного, как всучиваешь ей в руки нераспечатанный пакет сахара. Она выглядит несколько озадаченной этим: возможно, она надеялась, что ты предложишь ей задержаться. Интересно, скольким ещë соседям она читала любовные стихи? — Я не могу взять всë это, — наконец говорит она, но ты не двигаешься с места. Кларк сокрушëнно вздыхает, когда понимает, что ты больше ничего не скажешь. — Ладно, спасибо. Она берëт сахар, возвращает тебе книгу (ты стараешься не коснуться еë пальцев) и направляется к двери. Может, на этом всë и закончится. Конечно же, она на этом не остановится… — Приходи как-нибудь. Давай я приготовлю тебе ужин или ещë что-нибудь. У тебя, должно быть, удивлëнное выражение лица, потому что она, сдаваясь, игриво поднимает руки. — Чтобы отплатить тебе за сахар! Просто по-добрососедски. Клянусь, я не серийный убийца. Если бы она была той, кого следует опасаться. — Хорошо. — Ты жалеешь об этом слове, как только оно срывается с твоего языка. Да, это самый быстрый способ заставить еë уйти, но, возможно, тебе не стоило соглашаться так быстро или же отвечать с таким энтузиазмом. Четыре. На следующее утро ты снова спускаешься по лестнице и дополнительно убеждаешься, что тебя никто не поджидает ниже. Ты уже на пятом этаже, когда она тебя догоняет, и тебя захлëстывает волна дежавю. На ней тот же самый топ с низким вырезом, как и в тот день в лифте, но еë щëки на этот раз раскраснелись от погони за тобой. (Серьëзно, кого ты так сильно разозлила в предыдущей жизни?) — Что у тебя сегодня? Поняв, что она снова говорит о твоих наушниках, ты протягиваешь ей один из них. На этот раз ты включаешь Бетховена. «К Элизе». Тебе кажется странным, что ты слушаешь любовную балладу для фортепьяно со своей соседкой, выходя вместе из дома, но это неважно. Классическая музыка полезна для души. Спустя пару дней вы встречаетесь в лифте. На этот раз ты подготовлена. У тебя целая коллекция классической музыки всевозможных эпох. К несчастью, ты промахиваешься мимо Чайковского и вместо этого нажимаешь композицию Тейлор Свифт. — И что это за симфония? — Она ухмыляется, а ты бросаешь на неë полуигривый-полустрогий взгляд.***
Между вами устанавливается небольшой ежедневный ритуал. По нечëтным дням вы едете на лифте, а по чëтным — идëте по лестнице. Когда во время ходьбы она начинает рассказывать о своëм дне, ты даже не удивляешься. Вместо этого ты делаешь то, что у тебя хорошо получается, — слушаешь. Она рассказывает тебе, что она художница и недавно переехала в город. У неë странная одержимость созвездиями и черничными блинами. Она любит танцевать, но у неë нет способностей в этом (ты ни капельки не веришь). Это общение — самое близкое к дружбе из того, что у тебя было, и ты пока не хочешь от него отказываться. В пятницу тринадцатого, перед тем, как выйти из лифта, Кларк достаëт свою визитку и протягивает еë тебе. — На всякий случай. Ты киваешь. На всякий случай. Ты просто ведëшь себя как хороший сосед. И только позже ты замечаешь, что визитка пахнет еë духами. Ты задаëшься вопросом, все ли еë визитные карточки такие, или же она специально надушила эту конкретную. К обеду ты сдаëшься и берëшь телефон. «Привет, это Лекса». Ты нажимаешь «отправить», пока не успела струсить. Ответ приходит через десять минут. «Прошу прощения… Кто?» Твое лицо слегка вытягивается. Что ж, ты должна была знать… «Шучу. Я до сих пор перед тобой в долгу за тот сахар, а Гриффины никогда не забывают своих долгов». В конце стоит подмигивающий смайлик, но ты полагаешь, что он ничего не значит, потому что, ну, это же просто айфоновский эмодзи. После этого сообщения становятся всë более и более регулярными. Ну-ка посмотрим… Она заставляет тебя улыбаться, как идиотка. Она вызывает у тебя смех (а это о многом говорит). У неë странная привычка использовать смайлики. Она заставляет тебя чувствовать себя так, словно из комнаты выкачали весь воздух. Твой распорядок дня неожиданно меняется, и тебе больше не нужно приходить на работу так рано, но ты считаешь, что должна придерживаться уже установленного для себя графика, ну, для своего же здоровья. Кроме того, кто рано встаëт, тому бог подаëт и всë такое. И если тебе везëт настолько, чтобы видеть Кларк Гриффин по дороге на работу ежедневно, то ты списываешь это на счастливое совпадение. Проходит ещë полторы недели, и ты преодолеваешь четвëртый этаж, когда она приглашает на ужин, который она тебе «должна». Боже, ты думала, что она уже забыла об этом и тебе не придëтся отказываться от ее предложения. Ты молчишь, бросаешь на неë извиняющийся взгляд, и еë лицо заметно мрачнеет. Ты не можешь сдержаться. — Мне жаль. Шесть. Еë лицо вспыхивает. Кларк не ожидала, что ты скажешь это, или, возможно, что-нибудь в этом роде. — Как насчëт прогулки? — с надеждой предлагает она. — Я хочу тебе кое-что показать. Через несколько секунд ты киваешь. По сути, вы гуляли с ней каждое утро, и ничего плохого не произошло, так что же тут особенного? Она пишет тебе, что хочет встретиться возле еë квартиры в одиннадцать вечера. Ты немного беспокоишься, что вы идëте грабить банк или что-то в этом роде, однако она не упоминает о масках или чëрной одежде, так что, вероятно, всë в порядке. Когда вы выходите из подъезда, на улице холодно. Ну разумеется, сейчас февраль и уже почти ночь. По дороге Кларк рассеянно рассказывает о своей вчерашней выставке. Она то и дело пытается взять тебя за руку, но ты ей не позволяешь. «Это не свидание», — напоминаешь ты себе. Вы идëте, может, десять минут, прежде чем останавливаетесь у большого здания. Это художественная галерея. О. Это еë выставка. Когда она открывает двери, первое, что ты замечаешь, это то, насколько гармонично и естественно Кларк вписывается в окружающее пространство. Тебе кажется, что ты стоишь в центре истории еë жизни, и поскольку картинка стоит тысячи слов, то вроде так и есть. — Mi casa es su casa. — Она раскидывает руки, и ты понимаешь, что она здесь дома. Ты немного исследуешь помещение самостоятельно, но потом Кларк предлагает тебе экскурсию, и, конечно же, ты соглашаешься (кивнув). В конце концов, ты же не хочешь выглядеть невоспитанной в чужом доме. Она со знанием дела проводит тебя по залу, оживлëнно объясняя причину вдохновения или историю, стоящую за каждым произведением. Некоторые из них — портреты еë друзей, два — еë родителей, а остальные — природные пейзажи и звëздное небо. Ты видишь, с какой страстью Кларк относится к искусству, и это завораживает. Ты буквально воспринимаешь мир еë глазами и на мгновение задумываешься о том, как здорово было бы стать частью его. Затем вы добираетесь до последней картины в зале, и это… ну, это ты. В тот первый день в лифте. Она нарисовала наушники и всë остальное. — Нравится? — Она делает пару шагов вперëд, так что вы встаëте рядом. Ты не знаешь, что на это ответить. Ты никогда раньше не была объектом произведения искусства. Ты даже не знаешь, когда в последний раз кто-либо смотрел на тебя повторно. Ты достаëшь телефон и печатаешь сообщение. Кларк смеëтся, когда читает его. — Что значит «почему ты»? Оглядись вокруг, мне нравится всë красивое. Она наклоняется к твоему уху. Достаточно близко, чтобы волоски на затылке встали дыбом. — А я не могу отвести от тебя глаз. Ты застываешь. Твоя челюсть сжимается. Ты должна развернуться и пойти домой. Ты играешь не только с еë жизнью, но и с еë дружбой. Ты хочешь, чтобы обе эти вещи продолжали существовать. Однако твои ноги прочно приросли к полу. Кларк вздыхает и делает пару шагов назад. — Знаю, знаю. Сегодня ты меня не поцелуешь. Бог знает почему. — Последнюю часть она произносит со вздохом. Ты думаешь, что она уходит, так как она удаляется в противоположном направлении, и ты начинаешь следовать за ней, но потом слышишь музыку, льющуюся из динамиков. «К Элизе». Сначала ты уверена, что тебе это просто послышалось, но затем Кларк снова появляется, и до тебя доходит, чего она хочет вместо поцелуя. — Как насчëт танца? Это разрешено? — Фраза звучит скорее как обвинение, чем как вопрос. — Обещаю, что не буду пытаться что-либо предпринять. Потому что не дай бог что-нибудь случится. — Ты чувствуешь сарказм, которым пропитаны еë слова. Ты думаешь, что заслужила это. Тебе следовало уйти, когда ты могла… Но теперь, когда ты здесь, в присутствии всей этой красоты, при звучании возможно, самой знаменитой фортепианной баллады, что ж… ты полагаешь, что танцы ещë никогда никому не вредили. — Помнишь, как я сказала, что ужасно танцую? Ты слегка киваешь. Она, ухмыльнувшись, вторгается в твоë личное пространство и обвивает руками шею. — Ну, я солгала. Вы медленно покачиваетесь вместе, и еë глаза смотрят прямо в твои, словно у неë есть прямая связь с твоей душой. Ты даже не уверена, что танцуешь в правильном ритме. Всë твоë тело покалывает от чего-то, что опасно близко к возбуждению. Музыка — последнее, что у тебя на уме. Еë глаза опускаются к твоим губам, и твоë везение заключается в том, что в этот самый момент мимо с воем сирены проносится полицейская машина. Этого достаточно, чтобы вернуть тебя к реальности. Ты моментально отстраняешься и делаешь несколько шагов назад на приличное расстояние. Разговаривать с Кларк в лифте или на лестнице — это одно, но быть в еë объятиях посреди ночи — это не то, к чему ты была готова в каком-либо качестве. — Уже поздно. Она выглядит невероятно разочарованной; может, даже немного рассерженной, но кивает, не говоря больше ни слова. Когда вы возвращаетесь к дому, ты идëшь по лестнице, а Кларк поднимается на лифте.***
На следующее утро ты заходишь в лифт, где тебя уже ждëт она. Вы вдвоëм молча смотрите прямо перед собой до самого первого этажа. Ты задумываешься, что бы ты сказала ей в этот момент, если бы могла. — Извини за вчерашний вечер. Я не должна была так на тебя давить, — наконец нарушает тишину Кларк, когда вы спускаетесь до четвëртого этажа. Это застаëт тебя врасплох, хотя ты не знаешь, чего именно ожидала. — Приходи сегодня на ужин. Ты снова напрягаешься. — Просто ужин, — заверяет она. — По-соседски. Она даже протягивает тебе руку для рукопожатия. Ты поднимаешь брови, но всë же пожимаешь еë. Ужин по-соседски. Это можно. В качестве меры предосторожности ты устанавливаешь для себя некоторые основные правила. Ты не будешь пить ни капли алкоголя. Ты скажешь Кларк, что так дальше продолжаться не может. Ты поешь и похвалишь еë стряпню, как вежливый гость, а потом уйдëшь. Ты даже определяешь для себя лимит слов. Двенадцать слов, что доведëт их общее количество до двадцати. Этого должно быть более чем достаточно. Логическая часть твоего мозга убеждает, что ты могла бы сделать это просто с помощью текста — запиской, подсунутой под дверь, или даже по электронной почте. Ты игнорируешь этот голос и точно в назначенное время стучишь в еë дверь. — Привет. — На ней снова этот чëртов топ с низким вырезом, и в твоëм рту моментально возникает ощущение пересохшей пустыни. — Заходи. «Это всего лишь ужин», — твëрдо говоришь себе ты, входя в еë дом. Тебе не возбраняется есть. Еë квартира гораздо более уютная, чем твоя, как и ожидалось, но твой взгляд сразу же привлекает большое детское фортепиано в центре гостиной. У твоих родителей было точно такое же, и даже после их смерти ты некоторое время продолжала брать уроки; отчасти потому, что они этого хотели, отчасти чтобы напомнить себе о последствиях своих действий. Ты выпрямляешься и прочищаешь горло. — Кларк, я… — Послушай, я понимаю. Соседи. Не более того. Я не собираюсь гоняться за кем-то, кто явно не хочет, чтобы его поймали. — В еë голосе слышится лëгкое раздражение, но ты должна радоваться этому. Это облегчает задачу. Ты сможешь остаться и поесть, как нормальный человек. Ужин на самом деле оказывается завтраком. Она приготовила блинчики и яичницу с беконом. Ты бросаешь на неë недоумевающий взгляд, когда она ставит перед тобой тарелку. — Что? Только не говори мне, что ты не любишь блинчики. — Кларк подшучивает над потрясëнным выражением твоего лица, и ты достаëшь телефон, чтобы напечатать ответ, однако она быстро выхватывает его из твоих рук. — Знаешь что? Думаю, сегодня я испробую все твои тихие стоические штучки. — Кларк отключает твой телефон и возвращает его тебе, после чего делает то же самое со своим и кладëт его на стол. Она берëт поблизости несколько листов бумаги и пару ручек и размещает их перед вами. — Будем действовать по старинке. Всë это практически заставляет тебя рассмеяться. Делает ли эта девушка когда-нибудь хоть что-то предсказуемое? Тем не менее, по сути, это твой конëк, поэтому ты берëшь ручку и бумагу и начинаешь писать первой. Прости, я не знала, что мы снова в школе. Не напоминай мне. Тогда я была таким ботаником. Не думаю, что «ботаник» означает то, что ты думаешь. Просветишь меня? Это, вероятно, займëт некоторое время. У меня есть вся ночь. Ты смотришь на Кларк, и у той озорство в глазах и весëлая улыбка. Ты флиртуешь, и тебе не следует этого делать, но головокружение, возникающее каждый раз, когда ты получаешь ответную записку, вызывает привыкание, и технически ты ещë не достигла своего предела слов. Кроме того, ты только что поняла, как сильно тебе не хватало возможности общаться с кем-либо без участия электронного экрана. Так что ты снова смотришь на лист бумаги и пишешь.***
К моменту окончания ужина вы израсходовали около десяти листов бумаги с двух сторон. Я видела, как ты смотрела на моë пианино. Предполагаю, что ты играешь? Да. На тебя накатывает волна воспоминаний, которая заставляет тебя мигом прийти в чувство. Сыграй мне что-нибудь? Уже поздно. Мне пора идти. — Всего одну песню перед уходом? — Это первое, что она произносит вслух с тех пор, как вы сели. Ты прикусываешь губу, размышляя. В конце концов, она приготовила тебе ужин. Было бы невежливо не сделать что-нибудь в благодарность, ну, как-то не по-соседски. Хорошо, но только одну. Есть какие-то пожелания? Удиви меня. Она наливает себе бокал вина, пока ты подходишь к инструменту. Твой разум внезапно становится почти пустым. Есть только одна композиция, ноты которой ты сейчас помнишь. Их снова и снова вдалбливал тебе в мозг твой старый преподаватель по фортепиано. Слишком поздно отступать: Кларк уже прислонилась к пианино и выжидающе смотрит на тебя. Так что ты делаешь глубокий вдох и начинаешь играть. Твои глаза прикованы к клавишам, хотя в этом и нет необходимости: ноты прочно укоренились в твоей мышечной памяти. Ты чувствуешь удивление Кларк в момент осознания, что это «К Элизе», и ты готова остановиться, если она что-нибудь скажет, однако она молчит, так что ты продолжаешь играть. «Это просто музыкальное произведение», — говоришь себе ты, хотя прекрасно понимаешь, что соседи, вероятно, не играют любовные баллады на фортепиано, будучи наедине друг с другом в своих гостиных. От тебя не ускользает горькая ирония: девушка, которая может произнести вслух только сто слов, играет произведение, написанное глухим композитором, которое, должно быть, проклято, потому что, очевидно, у Бетховена никогда не было девушки, и у тебя тоже не будет. Ты заканчиваешь играть, и она по-прежнему молчит. Ты слышишь, как в грудной клетке колотится твоё сердце, когда она смотрит на тебя, и кажется, что воздух разом покинул твои лёгкие. — Останься. Ты отрицательно качаешь головой, но твои ноги отказываются подчиняться. И тогда она садится рядом с тобой на скамейку для фортепиано. — Чего ты боишься? Ты хочешь рассказать ей об этом, но боишься, что она ни за что тебе не поверит, и ещё больше боишься, что поверит. Все, кого ты любила, и даже некоторые, кого ты не любила, умерли из-за тебя. Кларк не постигнет та же участь, ты не позволишь этому случиться. Она прижимает ладонь к твоему подбородку и поворачивает твою голову так, чтобы ты смотрела на неё, и ты понимаешь, что будет дальше. Ты должна отстраниться, но у тебя не хватает силы воли. Всё, о чём ты можешь думать, это то, каковы её губы на вкус. — Кларк… — Это звучит скорее хрипло, чем твёрдо, как ты хотела, но она останавливается. — Повтори моё имя, — шепчет она. Её губы теперь всего в полудюйме от твоих. К твоей чести, ты этого не делаешь. Ты делаешь нечто ещё хуже. Ты наклоняешься вперёд и сокращаешь расстояние.
