One hundred (that's all i need) / Oдна сотня (это всë, что мне нужно)

Поцелуй получается неловким. У тебя было крайне мало опыта, твой нос неуклюже натыкается на еë, и наклон ваших тел делает всë несколько неудобным. Кларк отстраняется первой, и на секунду у тебя возникает опасение, что она рассмеëтся над твоей очевидной неопытностью и укажет тебе на дверь. Но затем она улыбается, прикусывает нижнюю губу и, забравшись тебе на колени, по сути, садится на тебя верхом. Ты чувствуешь, как к низу живота приливает жар. — Так-то лучше, — всë, что говорит она, прежде чем снова прильнуть, обхватив руками твою шею. Твои пальцы ложатся на еë бедра. На этот раз вы быстро находите свой ритм, словно занимались этим годами. Твой язык проводит по еë нижней губе, и она без колебаний тебя впускает. Поцелуй лëгкий, размеренный, томный. Ты не торопишься, смакуешь, вместо того, чтобы поглощать. На вкус она как хорошее вино, и у тебя от неë практически малодушная зависимость. В конце концов она отстраняется, чтобы глотнуть воздуха, и прислоняется лбом к твоему лбу. От желания у тебя кружится голова, и всë, о чëм ты можешь думать, — это как сильно ты хочешь целовать еë снова и снова. — Останься, — шепчет Кларк у твоих губ, прежде чем снова наклониться, на этот раз для гораздо более голодного поцелуя. Тебе приходится подавить стон, когда она начинает тереться об тебя, и это, видимо, правильная реакция, потому что она целует тебя ещë сильнее, ещë увереннее. Еë пальцы зарываются в твои волосы, ногти царапают кожу головы, и боже, в английском языке нет слова, чтобы описать, как это приятно. — Останься, — повторяет она, прижимаясь к твоей коже, и следует поцелуями вниз по челюсти, к шее, покусывает точку с бьющимся пульсом. — Сыграй на мне, как ты играла на пианино. Твои руки пробираются под еë рубашку, и ты наслаждаешься гладкой кожей, которую обнаруживаешь там. Чисто инстинктивно ты сдвигаешься вперëд, и она смещается вместе с тобой, пока еë спина не ударяется о клавиши. Шум громкий и резкий. Достаточный для того, чтобы прервать поцелуй, и на тебя с новой силой обрушивается реальность. Дело не в том, что секс запрещëн как таковой. Просто тебе никогда не приходилось задумываться о нëм всерьëз с учëтом твоей полной замкнутости и всего прочего. Ты уже много лет ни с кем не целовалась, и даже тот случай был одноразовым контактом с незнакомкой в клубе. Как правило, ты держишься подальше от всего, потенциально способного заставить тебя потерять контроль. С такими вещами, как наркотики и алкоголь, бороться было просто, объявляя им психоделически-категорическое «нет-нет». Ни один из твоих планов никогда не учитывал Кларк, и ты знаешь, что она определëнно соответствовала бы данной категории, если бы вы пошли на это. — Что не так? — с искренним беспокойством в голосе спрашивает Кларк, обхватив ладонями твоë лицо. Она смотрит на тебя, словно ты необычайно хрупкая и ранимая. Это вызывает трепет в твоëм сердце. Ты медленно качаешь головой, надеясь, что она поймëт. Она кивает, слезает с твоих колен и поправляет заметно задравшуюся рубашку. Ты видишь, что Кларк разочарована, хотя она и пытается это скрыть. — Ладно, не сегодня. — И затем она добавляет: — Я подожду. — Я пойду. — Ты показываешь на дверь, и она тебя не останавливает. Тринадцать. Определëнно не твоë счастливое число. Первое, что ты делаешь, когда возвращаешься домой, — принимаешь самый холодный душ из всех в своей жизни. Второе, что ты делаешь, — задумываешься, какого хрена ты натворила. В ту же ночь, лëжа в постели, включив телефон, ты обнаруживаешь уже ожидающее тебя сообщение. Мне очень жаль, что так получилось. Всë в порядке. Я имею в виду, что не попрощалась, когда ты уходила. Ни о чëм другом я больше не сожалею. Я поняла. Увидимся завтра на лестнице? Конечно. Спокойной ночи, Лекса. Спокойной ночи, Кларк.

***

Ты должна ей сказать. Прежде чем это зайдëт дальше. Ты влюбляешься в неë, и, так или иначе, ты больше не можешь держать это от неë в секрете. К тебе не идëт сон, и ты не спишь всю ночь, в письме подробно описывая всë. Как ты наконец-то вычислила единственную связующую нить между смертями твоих близких, как ты отказывалась в это верить, пока после месяца встреч с тобой не умер невинный парень, как ты с тех пор вела счëт, как ты была настолько глупа и безрассудна, что втянула еë во всë это. Ты тратишь весь следующий день на то, чтобы найти все возможные доказательства. Фотографии, статьи, полицейские отчëты, подтверждающие ужасную истину. Ты должна быть уверена, что она поймëт, что ты говоришь правду, потому как прекрасно понимаешь, до какой степени нелепо всë это звучит. Как в плохом научно-фантастическом фильме. Удивительно, но ты не нервничаешь, когда позже тем же вечером стоишь у двери Кларк. Возможность наконец-то снять с души весь этот груз может стать вроде как успокоением, и если это должен быть кто-то, ты рада, что это она. — Что это? — спрашивает она, увидев конверт в твоей руке. Ты не отвечаешь, и она понимает, что лучше не давить. Поэтому она берëт письмо, садится на диван и медленно его открывает. На мгновение у тебя возникает внезапное желание вырвать у неë листок бумаги и разорвать его, сказать ей, чтобы она забыла об этом. Но затем становится слишком поздно: она уже начала читать. Ты наблюдаешь, как еë глаза сканируют каждую строчку, выражение еë лица меняется от замешательства к недоверию и чему-то ещë, что ты не можешь определить. Такое ощущение, что проходят часы, пока она заканчивает изучать всë, что ты ей дала. Когда она наконец заговаривает, ты ожидаешь гнева или недоверия, или даже смеха, чего угодно, только не этого. Еë ладонь ложится поверх твоей и нежно сжимает еë. — Я не знаю, что сказать. Ты тоже не знаешь. — Когда мне было шестнадцать, я разозлилась на родителей за то, что они не разрешили мне гулять после одиннадцати. Вы обе усмехаетесь, и это несколько снимает напряжение. — Извини меня. Ты смотришь на Кларк. — Не извиняйся. Какими бы запутанными ни были обстоятельства, ты всë равно рада, что они привели тебя к ней. — Не могу себе представить, каково это. Не иметь возможности высказать то, что ты хочешь. Ты, должно быть, чувствовала себя очень одинокой. Ты пожимаешь плечами. Ты привыкла к этому и прекрасно справляешься. Она — первый человек, заставивший тебя почувствовать, что, возможно, жизнь должна быть большим, чем просто выживание, и за это ты ей благодарна, независимо от того, что произойдëт дальше. — Знаешь, ты больше не должна так себя чувствовать. Одинокой. Больше нет. Она наклоняется и прижимается губами к твоим губам, и это последнее, чего ты ожидала. — Теперь у тебя есть я. Это очень похоже на обещание.

***

Сколько их у меня осталось? 85. Хорошо. У нас ещë полно времени.

***

Когда на следующее утро она пытается взять тебя за руку, ты позволяешь ей это сделать. Когда она целует тебя у подножия лестницы, ты тоже ей позволяешь. В течение всего дня она присылает тебе игривые сообщения, и ты флиртуешь в ответ. Это очень похоже на отношения. Вы видитесь каждый вечер, иногда в еë квартире, иногда в твоей. Она читает вслух твои любимые рассказы, а ты взамен играешь ей любую музыкальную композицию, которую она выберет. Передача записок туда и обратно становится ритуалом, и в довольно скором времени поцелуи под конец вечера — тоже. Кларк, должно быть, невероятно быстро учится, потому что она уже в разы лучше целует тебя. Душ, который ты принимаешь, становится всë холоднее и холоднее, пока это просто не перестаëт помогать. Ты представляешь, что это она у тебя между бëдер, когда однажды ночью проскальзываешь рукой под нижнее бельë и испытываешь первый в своей жизни оргазм.

***

Проходит около трëх недель, и ты чувствуешь себя особенно смелой. Ты… ну, практиковалась в молчании и думаешь, что готова. На этот раз ты сама начинаешь это, подтолкнув еë к стене спальни и целуя до бесчувствия. Ты не знаешь, откуда у тебя эта новообретëнная уверенность, но Кларк, похоже, это нравится, так что и ты довольна. Еë глаза расширяются от удивления, когда в конечном итоге ты толкаешь еë на кровать. — Ты уверена? Ты даëшь ответ в виде долгого настойчивого поцелуя, и она отчëтливо понимает твои намерения. Сказать, что она потрясающая, было бы грубым преуменьшением. Сказать, что вам вместе невероятно хорошо, было бы до смешного неправдой. За всю ночь еë имя лишь дважды срывается с твоих губ. В остальное время твой рот был главным образом занят. Семнадцать. Ты просыпаешься и обнаруживаешь, что твои конечности по-прежнему переплетены с еë. Кларк до сих пор крепко спит, еë волосы слегка растрëпаны и беспорядочно разметались по подушке, грудь ритмично поднимается и опускается с каждым вдохом, а на лице выражение абсолютного удовлетворения. Ты думаешь, что никогда не видела что-либо настолько прекрасное. — Перестань пялиться, это жутко, — наконец бормочет она, не открывая глаз. Ты порываешься встать с кровати, но она хватает тебя за руку. — Нет, останься. — Завтрак. — Ты предполагаешь, что она, должно быть, проголодалась после прошедшей ночи. Кларк, похоже, удовлетворена этим ответом, потому что она отпускает тебя. Ты быстро возвращаешься домой, чтобы принять душ и почистить зубы, после чего бежишь в ближайший «Старбакс». Когда ты возвращаешься в квартиру Кларк, она встречает тебя, одетая в трусики и свободную белую рубашку. Она бросает на тебя то, что можно описать только как «взгляд, полный желания». Первое, о чëм ты думаешь, это откуда, чëрт возьми, она берëт столько энергии. Она не голодная? Ты смотришь, как Кларк, беспечно насвистывая, медленно расстëгивает каждую пуговицу, пока идëт обратно в спальню. Забудьте сказанное выше — она определëнно голодная, просто не в плане еды.

***

Когда ты просыпаешься в следующий раз, на тебя пристально смотрит Кларк. Она без слов находит твою руку и переплетает ваши пальцы. Тебе нравится, как они подходят друг другу, как пара кусочков головоломки. — Люблю. И наши дни и ночи так тесны, Что я гляжу на мир твоим любимым взглядом, А ты глядишь — моим, когда со мной ты рядом, И в сомкнутых глазах — одни и те же сны. Она читает стихотворение так, словно оно предназначено лишь для того, чтобы его услышала ты: в этой постели, в этот самый момент времени. И это похоже на сон. Ты не борешься со словами, подступившими к горлу. — Я люблю тебя. Двадцать одно. Это самые простые пять слогов, которые ты когда-либо произносила. Еë улыбка затмевает солнце. — Я люблю тебя сильнее. Ты качаешь головой. Это невозможно. Когда ты открываешь новую страницу своего блокнота в следующий раз, вместо обычных волн страха и вины тебя переполняет чувство головокружения. Ты никогда не была так расточительна, как в ювелирном магазине, запинаясь на словах в спешке, чтобы выбрать кольцо. Это не имеет значения, поскольку ты уверена, что тебе больше никогда не придëтся туда возвращаться. Ты подумываешь о том, чтобы написать Кларк письмо или нечто подобное, но у неë их уже сотни в квартире. Нет, если ты собираешься сделать что-то всего один раз в жизни, то, чëрт возьми, ты сделаешь это правильно. — Ты женишься на мне? Двадцать пять.

***

— Я согласна. Двадцать семь. (И ты не променяешь ни одно из них на весь мир.)

***

— Я люблю тебя. — О, это и моя любимая буква! Ты шлëпаешь еë подушкой из форта (да, форта), который вы вдвоëм построили на свою первую годовщину.

***

Год спустя ты в еë квартире играешь «К Элизе», правда, с некоторыми отступлениями, в то время как Кларк готовит на ужин завтрак. — Je t'aime. Это звучит не так романтично, как в твоей голове, но Кларк всë равно притягивает тебя в поцелуй. — J'adore quand tu parles français. Ты делаешь мысленную заметку, чтобы снова начать изучать французский.

***

Ты не успеваешь оглянуться, как на странице Кларк в твоëм блокноте счëт достигает пятидесяти, и когда ты смотришь на число, у тебя в груди сжимается сердце. Вместо времени у тебя заканчиваются слова. В один из воскресных вечеров между вашей третьей и четвëртой годовщиной, лениво играя с пальцами твоей руки, Кларк говорит: — Однажды ты станешь моей смертью. — Практически сразу еë глаза расширяются от осознания сказанного. — Нет… Лекса… Я не это имела в виду. Ты знаешь, что она не хотела так сказать, однако это не делает еë слова менее правдивыми. — Послушай меня. — Кларк садится и смотрит на тебя с невероятно серьëзным выражением лица. — Не пытайся применить ко мне какую-нибудь героическую чушь. Я не дамочка, попавшая в беду, и, насколько нам известно, завтра Земля может прекратить существовать. — Ты киваешь, но она ещë не закончила. — И да поможет мне бог, если ты уйдёшь от меня посреди ночи, потому что захочешь меня уберечь или что-либо ещë. — Она показывает пальцами в воздухе кавычки при слове «уберечь». — В этом случае я никогда тебя не прощу. Поняла? «Да», — пишешь ты на лежащем поблизости листе бумаги и поднимаешь его, чтобы она увидела. — Хорошо.

***

На следующий день после вашей седьмой годовщины она не возвращается со своей обычной утренней пробежки к тому времени, как ты уходишь на работу, но ты отмахиваешься от данного факта, полагая, что это, наверное, пустяк. Тебе звонят в середине утра. Позже тебе придëтся добавить в свой список сотрудника больницы, но в этот момент ты слышишь только слова «Кларк» и «неотложная операция», и твоë сердце останавливается. Когда ты видишь еë, она подключена к проводам и аппаратам, и ты ненавидишь себя за то, что не сказала ей сегодня утром, что любишь еë. Ты ненавидишь то обстоятельство, что в последний раз говорила ей эти слова вслух почти год назад. Врачи рассказывают тебе о еë состоянии, говорят, что есть шансы, но прежде чем ты успеваешь их расспросить, Кларк их прогоняет. «Я хотела бы поговорить со своей женой», — вот еë точные слова. — Сколько слов у меня осталось? Слишком мало. — Кларк… — Знаешь, я читала тебе тот сонет Пабло Неруда кучу раз, но ты ни разу не прочитала его мне. Это невероятно невежливо, тебе не кажется? Твои глаза затуманиваются, и ты понимаешь, что твой мир вот-вот рухнет, но всë же выдавливаешь из себя смешок. — Полагаю, сейчас самое подходящее время, да? — Последнее слово — бессмысленно, оно кажется таким чужеродным, сорвавшись с твоего языка. Никогда прежде ты не позволяла себе такой роскоши. — Я люблю тебя. — Я люблю тебя сильнее, — тут же отвечает она. — Ну правда, прочти этот чëртов сонет. И ты делаешь это. — Люблю тебя не так, как любят самоцветы Иль факелы гвоздик, манящие огнём. Ни явью не назвать, ни грёзами, ни сном… Ту тайну, что в глуши души моей согрета. Куст папоротника, не от цветка рождённый, Не знал я, что внутри меня цветы росли. В груди моей живёт священный дух земли, От забытья твоей любовью пробуждённый. Любовь моя к тебе — как дерево в пустыне. Без думы напускной, расчёта и гордыни Люблю. И наши дни и ночи так тесны, Что я гляжу на мир твоим любимым взглядом, А ты глядишь — моим, когда со мной ты рядом, И в сомкнутых глазах — одни и те же сны.