Разумный выбор

Он ее рисовал долго. Со вкусом. Даже с большим, чем тогда, когда она сидела напротив него и улыбалась. Сеанс арттерапии Эдуарда Михайловича продолжался несколько часов. И все это время она лежала на полу, привязанная уже отекшей рукой к лестнице. Все происходящее приводило Эда в какое-то невиданное ранее возбуждение. Знал бы он раньше, они бы раньше в такое поиграли. Для него это была игра. Он даже не осознавал того, что напротив него реальный человек. Наоборот, был идеальный манекен — лежит и не двигается. Он ей двигаться тоже запретил. Несколько оплеух и к ней дошло. В какой-то момент она выдохнула — Пить Он ей даже не соизволил ответить. Чего еще. Пусть лежит. Он еще не закончил. Она закрыла глаза и выдохнув уже одними губами — пить, обмякла. — Черт! Чертова притворщица. Но на всякий случай подошел поближе. Она не двигалась и на его пинки не реагировала. Он приложил руку к сонной артерии — непонятно. Пульс не прослеживался. Если это грязное и порочное тело убьет его Богиню, которая внутри него, он ей не простит. Поднес зеркальце к губам. Запотело. Симулянтка. Будет сейчас тебе пить. Эдик вернулся с ведром холодной воды и вылил на жену. Она зашевелилась. Дернулась. Пришла в себя, когда браслет наручника расцарапал кожу от резкого движения. — Куда это мы рванули? — злорадно издевался Эдик, — К Глейхенгаузу своему, стелиться подстилкой?  Далеко не убежишь. Я не позволю этому дерьму так унижать свою жену. Ты же моя. Моя жена, ты еще не забыла? Я тебя защищу от него. Я тебя от него спасу. Поняла? И садист посмотрел на обручальные кольца на ее руке. — А что это у нас рученьки опухли? — прокомментировал Эд руку в браслете наручника, которой Этери была прикована к лестнице, — Сейчас я тебе помогу. Я же не садист какой-то. Видишь, беспокоюсь о тебе. И защелкнул браслетом к лестнице вторую руку. Первую потом освободил. Потряс нею, словно тряпичной куклой. — Вот. Зато теперь не спадают кольца. Надо было раньше тебя под замок посадить. Так бы не жаловалась, что кольца мешают, что кольца спадают. А может подарю тебе розочки. Кольца будут сидеть намертво. Знаешь что такое розочки? Женщина не отвечала. Все его слова сливались в какой-то гул. Сознание скакало где-то по верхам. Выхватывая только отдельные слова без смысла. Она любила розочки. Большие букеты из маленьких розовых розочек. А Эдик ей дарил большие, крупные, бурые, как запекшаяся кровь, на длинных стеблях, которые царапали руки. Эдик, в это время, взял тонкое острое шило и водил ним по ее ладони. — Я тебе подарю двадцать розочек. По одной на каждый палец. Возьму тонкое тонкое лезвие, разрежу кожу и скатаю ее до основания. Ты знаешь, женщины всегда орали от восторга, когда им ребята делали розочки. Гадкие твари. Еще ни одна не собрала полный букет — все дохли на первой руке. А мужикам дарили 21 розу. Знаешь почему? А потому что у мужиков есть еще член. Хаха! Давай подарим твоему Глейхенгаузу букет? Из 21 розы. Вернется из Мексики, а я его приглашу в гости. Напою кофе со снотворным. Прицеплю напротив тебя и буду дарить ему букет. А ты будешь смотреть. Хочешь? Ты же любишь букеты? Глейх уйдет от тебя красиво. С букетом. Как ты любишь. Коньячный градус раскачивался в Эдике, провоцируя его рассказыать жуткие вещи увиденные в собственной молодости. Этери чувствовала, как сознание ее витает, а мозг подсовывает галлюцинации — какие-то жуткие картины расчлененки при участии ее и Дани. И розы, розы, розы…кругом розы…колят ей пальцы. И у Дани в руках розы. Если вначале жутко хотелось пить, то сейчас становилось жутко холодно. Ужасно холодно. И еще болела рука, она освобожденная от наручника наливалась кровью. А на ней жгли пальцы ее обручальные кольца. Эдик раздосадованный, что она ему не отвечает, вернулся к мольберту. Критически осмотрел портрет. И ему впервые не понравилась она нарисованная. Он сходил за простыней в спальню. И бросил ее под Этери — чтоб вода не растеказалась по всему мраморному полу. Еще раз посмотрел на портрет. Где она была униженная, плачущая, с острыми искривленными чертами лица. Это была не его Богиня. Это был Демон. Демон сидящий. Потом он нарисует Демона летящего. А потом Поверженного. Он, подобно художнику Врубелю, вначале рисовал свою великую любовь на иконе — тогда она была для него тем, на что он молился. Богиней. Сейчас она для него — ангел падший — Демон. И ее ликом для него сегодня был начат новый цикл картин — демонический. Демон плачущий. Он открыл большую стекленную дверь во внутренний двор. На улице прошел дождь. Было свежо. Похолодало. А он даже не заметил — в комнате работал кондиционер и стояла приятная прохлада. И он понял. Понял, чего не хватает. Она холодная. Ей не хватает страсти. Да! Его Богиня — страстная Богиня! Богиня ярких чувств и ярких красок. А ей холодной и гадкой не хватает чувств. А полотну красок. Он вернулся в комнату. Окунул кисть в красную краску и сбрызнул полотно алым залпом. По ужасному, перекошенному в плаче, лику на портрете текли красные потеки. Мастер отошел на несколько шагов, залюбовался картиной издали и улыбнулся. — Так лучше. И пошел спать. В комнате на холодном мраморном полу лежала нагая и мокрая Этери. Работал кондиционер, выставленный на 16, на минимум. Дул потоком прямо на нее. На террассу была открыта дверь. Оттуда заползала ночная прохлада. Сначала ей было холодно. Потом колотило в ознобе. А потом — стало жарко. Невыносимо жарко.