Разумный выбор

Стоящая на столе бутылка вина с ввинченным в нее штопором была немым упреком. Она на нее смотрела как на маятник гипнотизера. Новогорский вечер сдавался в плен столичной ночи. Догорела заря и тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Она аккуратно положила руку на живот. Что там? Ранний ужин или новая жизнь? Раньше она думала, что не сможет любить ребенка от другого человека, кроме Дани. Но это было тогда, когда ей давали право выбора. Любить или не любить. От Дани или не от Дани. Рожать или не рожать. Она так долго и настойчиво гналась за выбором разумным, что теперь у нее нет ни одного выбора. Есть только предложенные обстоятельства: Рожать. Не от Дани. Любить. Все три аксиомы не обсуждаются. Диану она не стала любить меньше после того, что вытворил ее биологический отец. Да это чмо даже биологическим называть не хочется. Биология — наука нацеленная на продолжение рода, размножение, развитие. А не на уничтожение своей плоти и крови и той, кто ее произведет на свет Божий. Поэтому он пустое место. Никто. Он хотел сделать так, чтоб их с Дишей не было. А она сделает так, чтоб его не существовало. После физической жизни мы продолжаем жить в памяти поколений. И чем дольше нас помнят, тем дольше мы живем. Она сделает так, чтоб о нем никакой памяти не было. Даже в первом поколении. Со стороны ее рода так точно. Забвение — это хуже смерти. Это смерть после смерти. И даже при таких генах она бесконечно любила свою дочь. Ведь это и ее плоть и кровь. Только ее. И второго ребенка она полюбит. Точно полюбит. Ведь какая разница их хотели убить до зачатия или после. Факт желания уничтожить остается фактом. Как она сохранила Дишу, вопреки всему, так она сохранит и нового ребенка. Если ей Бог его пошлет. Но надеялась, что не пошлет. Первый раз она не хотела ребенка. Погрузившись в кресло напротив окна с ногами, а в нем погрузившись в раздумия, она не заметила, как погрузилась в сон. Во сне все пространство затягивало черным. И когда тьма стала совершенной, как тогда в подвале, когда было не отличить реальные очертания предметов от выдуманных воображением. Тогда эта тьма сжала ее с разных сторон и запульсировала. Сначала вокруг. Потом в ней. Она разрывала ее изнутри. Этери пыталась крикнуть, но голос не слушался. Рука Эдика закрывала ей рот, вторая держала руки, пока он крупными жесткими толчками делал свое дело. Амплитуда стала все шире Толчки сильнее Настолько, что она услышала как они звучат. Они гремели в ней внутри, как будто она абсолютно пустая и внутри у нее абсолютная акустика. Они гремели извне — она их слышит над собой. Глухие взрывы. Шагов Эдуарда, когда тот уходил из подвала. Они отдавались звучанием везде. Было плохо и страшно. Липкая паника заворачивала ее в свой ковер. Но мозг продолжал работать как компьютер. Если она уже слышит его шаги изнутри, значит он ушел. Значит разжал руку. Значит можно кричать. Значит можно вдохнуть. На вдохе снова долетел грохот. По ногам потекла жидкость. До самых лодыжек. А это значит она не беременна и он этим же вечером от нее отрежет первый кусок плоти. Дышать становилось тяжело. Снова грохот. Уже ближе — он возвращается. Будет резать, не будет ждать вечера. Но она может кричать. Может. Ну же. Одно усилие. И раздался ее крик Нееееееет! Снова грохот, еще сильнее и она снова провалилась куда-то. Крик по-сути был просто стоном. То, что во сне казалось громким — в реальности было под сурдину. Все. Все закончилось. Подвала нет. Но есть темнота. И грохот. Он пронзил Подмосковье еще раз — ее подорвало на месте. Гром. Молния. Дождь. На лодыжках дождь — сильный ливень, который залетал с балкона в комнату. Не кровь. Все. Все в прошлом. Но как это объяснить телу? Тело трясло — натурально так расшатывало вибрацией. Дыхание было мелким, поверхностным. И выдохов совсем не было — только вдохи. Она слышала только, как ее нос втягивал воздух. Выдоха нет. Выхода нет. Она его не слышала и не видела. И не чувствовала. А чувствовала только липкий страх, который командовал — беги, беги, беги. Умом понимала, что никуда бежать не нужно. Но тело разум не слушало. Тело уже имело горький опыт руководства разумом, разумный выбор оно запомнит надолго. И она встала бежать. Ноги в кресле были засижены до судорог, она встала и не смогла идти без опоры. Упала с грохотом. Ползком, потом на коленях, потом по стенам, по стенам, и к выходу. Где-то на периферию сознания прорывался Данин голос из-за стены Он звал ее по имени. Она хотела ответить, но не могла. Рот открыть не могла. Как будто там до сих пор рука Эдика.И только безумно втягивала воздух носом. Добравшись до прихожей она последним управляемым движением руки открыла замок и найдя опору съехала по стене. Его вывели из дремоты ее крики. Он спрашивал ее, все ли хорошо. Но в номере происходили какие-то шевеления, а она не отвечала. Уже кричал и стучал в стену он — но реакции нет. Неужели Эдик добрался? Решил ночью по-темному да по-тихому? Вот придурок, Даня костерил сам себя, нельзя было ее даже на ночь оставлять одну! Что балконы, что замки тут одна декорация. Шевеление в ее номере перенеслось в прихожую. И тут он услышал, как открывается замок. Иного решения не оставалось — он должен ее перехватить, пока ее не унесли. В голове у Дани рисовались картины, как ее обмякшую, без чувств, выносят на плече амбалы Эдика. Он выскочил в коридор в одних трусах. Но ни в коридоре ни за стеной после звука открывающегося замка ничего не происходило. Один глубокий удар и все. Он решительно открыл дверь и понял в чем дело. На полу, в углу прихожей, сидела обняв руками колени и дрожала Этери. Вздрагивая, пульсируя от каждого раската грома. Взгляд был в одной точке. На его приход она не отреагировала. Он перестал думать. Он перестал помнить, что происходило днем. Он просто ее дрожащую сгреб в объятия, закрыл всю собой и стал гладить по голове — Девочка, моя. Маленькая моя. Я с тобой. Все хорошо. Тихо, тихо. Как маленькую. Как девочку. Как будто она и есть с ним. Но вопреки ожиданиям, расслабления и встречных объятий не произошло. Ее всю затрясло, она загудела как небольшая электростанция, силой разорвала его объятия и оттолкнула Даню. Он вглядывался в ее глаза. Зрачки были расширены. Глаза широко раскрыты. Взгляд пустым и невидящим. Силой отдачи она отлетела к противоположной стене и длинными пальцами пыталась за нее схватиться, найти на ней точку опоры. Но пальцы сгребались в кулачки, а точка опоры проваливалась все глубже в штукатурку. Он стоял рядом, но был от нее далеко. На расстоянии тысячи световых лет. Он вот здесь, возле нее, но ничем ей помочь не может. Это ад. Двое в одном аду, но каждый по разную сторону кипящего котла. Он говорил. Называл ее по имени. Обращался к ней. Пытался пробиться к ее сознанию. Единственное, что он может — только говорить. Он даже взять ее за руку не может. Какая будет отдача — он прочувствовал. Постепенно дрожь сошла на нет. Дыхание начало выравниваться. Зрачки сужаться, а взгляд фокусироваться. Она закрыла лицо руками и села прямо на пол. Он тоже сидел рядом. Вернее стоял на коленях. И не понимал, что с ней делать дальше. И наконец-то, не отводя ладони от лица она промолвила первые слова — Усыпи меня, пожалуйста. Как бешенную собаку. Так дальше жить нельзя. Она подняла на него взгляд, в котором было столько боли, столько муки, сколько не было ее на всей Земле. Еще полчаса назад она думала, что может все. Теперь поняла, что ничего не может. Она даже не хозяйка своему телу.