будущий бывший

Следующая неделя даже не проходит, а пролетает мимо, как один день, причем для всех. Чимин практически ночует в студии, на пару с Чонгуком, отрабатывает хореографию, придумывает костюм, пашет как лошадь ломовая без остановки, а еще пытается есть хотя бы раз в день нормально, но стресс, вечные мысли о грядущем выступлении и плотный график занимают все его свободное время. Блондину везет, и хореограф утверждает его номер без лишних претензий и правок, разве что, пару мест все стремится изменить, что парня совсем не радует. Чимин упорно борется против хореографа и, доконав того своим упрямством, побеждает, радостно хлопая в ладоши. Чонгук таким довольным не выглядит, он вообще плохо выглядит всю неделю. Ходит какой-то сонный, будто побитый, и Чимину рассказывать причину своего состояния отказывается, но это блондину и не требуется. Он и так все знает. С Тэхеном Чимину поговорить спокойно все же удается. То ли пиво выпитое сделало свое дело и успокоило злость шатена, то ли тот просто отошел немного и пришел в себя, но извинялся Тэхен долго, коря себя и как только не проклиная свой болтливый язык и взрывной характер. Парень рассказывает Чимину про вечер, когда они с Чонгуком сидели над эскизами, про последний их разговор за курением сигарет, и блондин только кивает: он этого и ожидал. Тэхен не упоминает слезы в глазах Чонгука, хотя сам только об этом и думает. Взгляд почти плачущего перед ним парня крепко отпечатался в его сознании и всплывает перед глазами теперь каждый раз, стоит шатену хотя бы моргнуть. И за это он ненавидит себя еще больше даже, чем за глупую ссору с лучшим другом. Тэхен с Чонгуком пару раз списывается, уточняет, когда тому нужно будет уже полноценно восстанавливаться, и, получив ответ, подрывается с места, просит отгул на работе и, потирая руки хитро, летит в университет отыскивать нужного преподавателя. Шатен еще недавно выпытал у парня, у кого конкретно тот учится, какой преподаватель старший на курсе, кто, собственно, больше всего отвечает сейчас за его отчисление, а когда ответ услышал, понял, что все не так плохо. Он его знает, и знает очень хорошо. Хитростью и чудесами симпатичной мордашки Тэхен пробирается на территорию и в сам корпус, по памяти отыскивая нужный ему кабинет. Надо же, прошло столько лет, а расписание у этого профессора совсем и не изменилось. Дождавшись окончания пары и с усмешкой взглянув на уставшие лица студентов, шатен заходит внутрь, тут же встречая недоумевающий взгляд мужчины в сером костюме и старомодных очках на носу. — Кесуним, — Тэхен кланяется сразу с порога и поднимает на преподавателя улыбчивые глаза. — Здравствуйте! — У меня галлюцинации? — смеется мужчина, вставая с кресла. — Или это сам Ким Тэхен к нам пожаловал? — Да, — шатен смущенно потирает шею, подходя ближе. — Вы меня помните… — Да как тебя не помнить, хаксен? — преподаватель всплескивает руками. — Я тебя всегда считал лучшим учеником на курсе. — мужчина указывает парню на стул перед собой, предлагая присесть, и сам возвращается на свое место. — Ну, как твои дела, рассказывай! — Да у меня все в порядке, — Тэхен отмахивается от налетающих на него вопросов, желая перейти непосредственно к делу. — Кесуним, я к Вам по другому вопросу пришел… — По вопросу? — лицо мужчины становится озадаченным. — Что ж, говори, твоим вопросам я всегда был рад… — Чон Чонгук, — перебивает нетерпеливо парень, перебирая рукав своего легкого пиджака, — Он ведь учится у Вас? — М-м, да, — невесело отзывается мужчина. — Есть у меня такой, со дня на день вылетит отсюда как пробка от шампанского, а что? — Не отчисляйте его, — серьезно, но жалостливо просит Тэхен, наклоняясь чуть вперед. — Он ведь умный парень, просто проблемы… — шатен задумывается на мгновение, — В семье сейчас… — Да, он говорил мне, — кивает профессор задумчиво, и Тэхен радуется, что у них с Чонгуком у обоих, видимо, нет фантазии, раз он так четко попал в причину его прогулов. — Он сдал работу недавно… Скоро должен прийти писать заявление, — парень кивает активно, мол, да, я все это знаю, но что насчет моего вопроса? — Я понимаю, что это решаете не только Вы, — начинает шатен вежливо, — Но за Вами будет последнее слово, я бы очень хотел… — А ты, — мужчина поправляет очки съехавшие на кончик носа, — Как вообще связан-то с этим парнем? — Да мы, — Тэхен усмехается аккуратно так, почти незаметно, — Дружим мы, и он правда смышленый. Жалко будет, если вылетит вот так, учиться-то осталось совсем немного. — Жалко, конечно, но по делу же вылетит, — противится преподаватель, но парень замечает, что желания отчислять Чонгука у него нет. Всегда этот профессор был справедливым, хоть и строгим местами. — Да и сам он ночует почти у меня под дверями кабинета, все просит о том же… — Вот, видите! — Да и тебя я в свое время тоже от отчисления уберег, — тон голоса мужчины становится все более ностальгическим. — Правда с тобой было куда сложнее, хаксен, — профессор забавно тыкает пальцем в сторону шатена, называя его как и прежде, студентом. — Вы правы, — Тэхен смеется, тоже пускаясь в путешествие по сладостным воспоминаниям. — Но у него ведь репутация лучше, чем была у меня? Проще ведь будет удержать его здесь? — Я думаю, да, — соглашается мужчина. — Тем более, работа его меня приятно удивила. Парень может делать прекрасные вещи, когда хочет… — Кесуним, я очень Вас прошу, — Тэхен кланяется снова, чуть не ударяясь головой о разделяющий их стол, — Встаньте на его сторону, пожалуйста. — Хаксен, только потому что ты просишь, — улыбается преподаватель в ответ. — А твоими словами глаголет истина, в этом уж я убедился давно. За беспечной болтовней и обменом новостями Тэхен проводит в кабинете весь большой перерыв, покидая его лишь когда студенты оравой заваливаются в аудиторию с книгами и тетрадками в руках. Его маленькая миссия, кажется, выполнена. Остается только надеяться, что Чонгук никому из других преподавателей особо дорогу не перешел, и его спокойно восстановят без обязательного повторного прохождения курса. И парень думает, что если все получится, его чувство вины, может быть, станет потихоньку утихать, а потом и вовсе испарится, подобно сигаретному дыму в воздухе.

***

Чимин за всю неделю с Юнги списывается всего пару раз, и где-то тройку встречает его в кофейне. Та неловкость, появившаяся вдруг из ниоткуда после их взаимного признания, остается висеть между ними, и парни лишь иногда переговариваются о том, кто что сделал за день, кто насколько устал и как бы хотелось обоим просто отдохнуть в тишине и спокойствии. Юнги, как честно признается он самому себе, до сих пор в себя после того вечера не пришел. Ему то и дело кажется, что все это был сон, что ему показалось, что Чимин сказал это просто из вежливости, что Юнги просто с катушек съехал окончательно, но на деле все банально и просто: брюнету кажется, что все это ни к чему. Вот он ходил вокруг да около, на Чимина засматривался, пытался остановить бешеное биение своего сердца, когда младший случайно касался его, а теперь что? Молчат? Не разговаривают? И как это называется? Юнги думает даже, что просто запутался, что вовсе не влюбился в этого парня, то и дело появляющегося в кофейне с блестками на глазах — так говорит ему разум, а сердце все продолжает гнуть свою линию, заявляя громко и во всеуслышание: Мин Юнги, ты, как правильно сказал твой рыжеволосый друг, влюбленный дурак! И делай с этой информаций что хочешь. Брюнет на Чимина не давит, даже не пытается, потому что боится теперь, будто бы, брать на себя какую-то ответственность. Он молча пережидает, надеясь, что сможет прийти к какому-то выводу хотя бы к концу недели, ведь там — выступление, на которое младший его уже пригласил, и может быть тогда, после всего действа, им удастся наконец поговорить. А пока время стремительно тикает, он старается отвлечься на заказы, кофе, стаканчики, пересчитывание кассы и очередные нравоучительно-успокоительные беседы с Хосоком, который успокаиваться не то что не собирается — он наоборот все больше выходит из себя с приближением своего личного судного дня. Для Хосока эта неделя оказывается, наверное, тяжелее, чем для всех остальных вместе взятых. Ему не на что отвлечься, нечем себя порадовать, потому что все, что составляет его жизнь, — работа, работа, еще раз работа и проклятая эта бизнес-встреча, к которой он все еще не готов. Парню даже костюм удается выбрать с трудом. Любой кажется ему несуразным, или слишком вычурным, или слишком простым — все не так, и все не то. Хосок подолгу задерживается на работе, из-за чего его директор начинает сильно тревожиться, то и дело захаживая к нему в кабинет. Очередной день не становится исключением. — Заместитель Чон, — мужчина появляется в дверях так незаметно, что парень буквально подскакивает на кресле, взмахивая руками. — Извините, что не постучал… — Ничего, все в порядке, — Хосок откидывает челку со лба устало. — Что-то случилось? — Случилось, что время уже десять вечера, — говорит директор подходя ближе, — А Вы все еще на рабочем месте. — Директор Ким, не стоит беспокоиться, — Хосок принимается с деловым видом перебирать бумажки, разбросанные по столу. — Просто хочу закончить кое-что… — Я хотел спросить, — переводит вдруг тему мужчина, настороженно подглядывая на трясущиеся руки своего заместителя. — С кем Вы придете на встречу? — лицо рыжеволосого парня заметно бледнеет от этого вопроса. — Нам нужно сделать все эти… Карточки с именами… — Я приду один, — выпаливает Хосок быстро и четко, не поднимая взгляда. — Один? Почему? — у директора брови вверх взлетают настолько резво, что парню кажется, они вот-вот улетят к чертям собачьим прямо в стратосферу. — Потому что идти мне не с кем, — прикрываясь дежурной улыбкой, отвечает Хосок. — Ничего страшного, я надеюсь? — Да нет, все в порядке, я понимаю… — только вот лицо мужчины особого понимания не выражает. — Вы уверены? — уточняет он на всякий случай, и Хосок чувствует, как начинает то ли злиться, то ли паниковать. — Уверен, — сдержанно отвечает, отрывая наконец свой взгляд от измученных вечным перекладыванием бумажек. — Я так решил. — Что ж, — директор разводит руками, мол, как знаете, господин заместитель, я настаивать не буду. — Не задерживайтесь. Кивнув на прощание, мужчина удаляется так же быстро, как появился, и Хосок сгребает все бумаги со стола, запихивая их в ящик. — Домой пора, — заключает почти шепотом, но с места не двигается. Все это, конечно, замечательно. Директор Ким не против, настаивать не стал, но противное ощущение чего-то нехорошего тревожит парня и дальше. У Хосока внутри оживает чувство дежавю. Кажется, он уже и так прекрасно знает, что ждет его на этой встрече и после нее.

***

Чонгук всю неделю пашет как проклятый. Не столько потому, что надо, сколько из-за того, что мыслей о Тэхене в его голове критически много. Каждая извилина орет только о нем, каждое воспоминание — о нем, даже его спальня в квартире теперь только о нем и том самом проклятом и прекрасном одновременно вечере. И все это до невозможности больно, страшно и обидно. И за себя обидно больше всего, конечно же. Чонгуку хочется всю вину скинуть на шатена, решить для самого себя, что этого парня, вечно расхаживающего в костюмах и брюках, он ненавидит всем сердцем, но он не может. Даже злиться просто не может. Остается только принимать его помощь, вечную заинтересованность в своих делах и молиться всем идолам мира, чтобы его сердце успокоилось, а не заходилось как старый потрепанный радиатор при каждом приходящем сообщении. Чонгук Тэхену должное отдает — тот и общаться с ним продолжает, вроде, как прежде, и все хлопочет насчет его восстановления, но только вот, что-то в этом парне меняется все же. Шатен пишет ему совсем уже в другом тоне, звонить отказывается наотрез, а когда они иногда пересекаются на работе и проводят десять минут, раскуривая сигареты со сладким фильтром, Тэхен и вовсе старается молчать, глаза опускает, говорит так, будто в каждом слове извинение прячет, и это младшему кажется странным и, само собой, непонятным. Но спрашивать Тэхена оказывается бесполезным — Чонгук пытался. Тот не признается, говорит, что просто устал, не выспался, голодный, думает о своих рабочих делах… Младшего даже посещает мысль: а не начать ли ему все эти отговорки записывать, чтобы шатену, если что, ткнуть пальцем, мол, вот, посмотри, это ты уже говорил, повторяешься, ай-ай-ай. А еще Чонгуку хочется на Тэхена наорать. Капитально так, чтобы весь Сеул слышал и репортеры приехали вместе со скорой, полицией и пожарными, потому что все это становится совсем уж невыносимо. То болтал без умолку, а теперь, видите ли, притих, ходит весь такой задумчивый, брови хмурит. Ему бы узнать как-то, что в душе старшего творится, но подходящего повода не находится, как и желания у шатена чем-то таким делиться. А в душе у Тэхена — настоящее раздвоение личности случается. Спать не может нормально, работать не может, сил нет никаких, потому что думает постоянно. Парню кажется, что мозги уже скоро через уши полезут — настолько часто он погружается в свои мысли, продолжая их терзать. Шатену до ужаса не нравится, когда что-то в его жизни не так, не по полочкам, и сейчас в голове его не просто творческий беспорядок, а настоящий хаос и катастрофа планетарного масштаба. И парню даже сбежать от всего этого некуда, разве что мозг ложкой себе выковырять. Но он все же пытается, потому в очередной раз идет со своими мыслительными потугами к Чимину и припасенному у него пиву. — Так, а что ты вообще хочешь? — спрашивает блондин, когда они снова сидят у него на кухне, потягивая хмельной напиток. — Извиниться или… Или что? — Я не знаю, чего я хочу, — немного агрессивно отвечает шатен. — В этом и проблема. — Он тебе нравится? — Чимин возвращается к основному вопросу, который звучал уже между ними сотню раз, и, предвосхищая ответ друга, добавляет быстро, — Как парень. Не как «просто человек». — Я. Не. Знаю. — цедит сквозь зубы Тэхен, прикладываясь к банке пива. — Откуда мне знать? — Это как это, откуда? — недоумевает блондин. — От мозга, если не от сердца, хотя бы. Тэхен молчит задумчиво. Ни один вопрос в университете, ни одна жизненная задача не казались ему такими сложными, как то, что сейчас вырывается изо рта Чимина. — Я ведь просто, — кое-как формулирует скудные мысли в слова шатен, — Просто давно не чувствовал к кому-то… Что-то… — Но у тебя же были отношения, — спорит Чимин, допивая банку и тут же восполняя пустующее место в руке новой. — Там ты тоже ничего не чувствовал? — Это были-то не отношения, — отмахивается Тэхен. — Так, знакомые с привилегиями, можно сказать. Я вообще не уверен, что по-настоящему в кого-то влюблялся хоть раз… — А как же… — недоумение на лице блондина перерастает в настоящий шок, даже банка пива отодвигается в сторону. — Ну, тогда, когда ты потом еще… — Не знаю, — парень качает головой устало. У него и так в голове кавардак полный, а тут Чимин еще больше пищи для ума накидывает. — Я не уверен, что это была влюбленность, и уж тем более любовь. Как же так получается, что я и не знал этих деталей? Мы никогда не говорили раньше на такие темы так откровенно. Могли поделиться чем-то, упомянуть как новость, что начали с кем-то встречаться, рассказать, как прошло свидание, но говорить о собственных чувствах напрямую… Неужели и правда такого раньше не было? Может, только когда Ынхек ушел? Тогда я просто не мог больше молчать. — Да, встречался, да, спал, да, целовался, — Тэхена будто освобождает минута, случайно данная Чимином ему на размышления, — Но не любил, наверное, никогда в таком, романтическом плане… Блондин в глаза другу заглянуть пытается, но там, кажется, уже все застлано виной, усталостью и еще немного — пивом. — Печально ли это? Наверное. Хотелось бы мне однажды ощутить на собственном опыте все чувства, так красиво описанные в кино и книгах? Наверное, хотелось бы, — с языка Тэхена будто замок какой-то срывают, и слова льются сами собой, не проходя даже должной фильтрации через мозг. — Нравится ли мне Чонгук? Не знаю. Может быть, нравится. Может, мне просто его жаль, поэтому я так сейчас говорю. Но он из головы у меня не выходит, понимаешь? — шатен глаза на друга поднимает покрасневшие от недосыпа. — Достал уже. Везде он. Его как будто слишком много вокруг меня. А мне и не хочется, чтобы было мало. Мне помочь ему хочется, — Чимин смотрит на парня практически с открытым ртом, пытаясь понять, а что вообще он может сказать в такой ситуации. — И бесит он меня, прямо злит. Так хочется послать его куда подальше, а потом вдруг и не хочется. Он же хороший, зачем мне еще больнее-то ему делать? И я жалею, что вообще на работу эту устроился, а потом мы сидим, курим вместе молча… Точнее, я молчу, а он вопросами меня заваливает идиотскими своими и смотрит глазами оленьими этими, вечно добрыми и немного грустными… Я себя тогда таким уродом ощущаю, а послать не себя, а его почему-то хочется. А потом… Потом просто хочется извиняться постоянно, пока дыхание не закончится, пока не буду уверен, что я все исправил. Хотя как мне все это теперь исправлять? Ну и как все это называется? Шизофрения или что посерьезнее? Вот и скажи мне, что делать-то? Чимин в ответ бестолково хлопает глазами. Такой тирады он точно не ожидал, и ее надо срочно переварить и что-то ответить. А что отвечать? Блондин-то думал, там все куда проще, а оказывается Тэхена не на две, а на всю тысячу частей разрывает вопросами, догадками и теориями. И до практики, такими темпами, дело не дойдет никогда. — Я не знаю, — сдавленно отвечает он, продолжая нелепо пялиться на друга. — Тэхен, — шатен слегка головой кивает и брови вскидывает, — Пошли покурим, а?

***

На неделе Чимину даже выдается случай поговорить с Чонгуком лично, но, уже обрадованный этой перспективой, парень понимает, что говорить-то он ничего и не может. Тэхен настрого ему запретил рассказывать младшему правду, а то еще обидится. Такая шатеновская паранойя Чимина напрягает и раздражает даже, но дело их личное, блондин сам в это влез случайно, а потому не противится. Хореограф влетает в зал, подобно ракете, на ходу выпаливая важную информацию о выступлении и даже забывая поздороваться. — Так, вы у меня знаете, как происходит отбор? — парни молчат, только Чимин кивает головой утомленно. — Ты знаешь, это да, — отзывается на его жест мужчина. — А ты, Чонгук? — Я первый раз участвую… — начинает младший, но его строгим голосом перебивают. — Вы выступаете оба под моим руководством, — хореограф нервно прохаживается взад-вперед, рисуя руками в воздухе замысловатые узоры. — Жюри выбирают только одного кандидата, который отправляется уже на серьезные соревнования, — блондин усаживается на пол, прислоняя бутылку с прохладной водой ко лбу. Все это он слышит каждый год, и никогда ему еще эта информация не понадобилась. Их студия, пусть и была в городе довольно популярной, места призовые нигде не занимала. — Всего конкурсантов двое, так как в отборе участвуют две студии… — А может произойти так, — вклинивается Чонгук со своим словом, — Что выбирают двух претендентов от одного хореографа? — после этих слов парня Чимин усмешливо хмыкает. В теории, конечно, и может, но их студии и одного бы куда-то пристроить, что уж говорить о двух сразу? — Может, но с нами такого никогда не случалось, — тараторит мужчина. — Короче говоря, выложитесь по полной! — он глаза пальцами устало потирает, останавливаясь на месте наконец. — Я бы мог вам еще тонну напутствующих речей выдать, но у меня уже голова не соображает… Чимин, подбодри Чонгука, а? Ты же у нас местный старожил. Решив, видимо, что прощаться тоже сегодня не в его силах, хореограф уносится куда-то дальше, топая громко по коридору студии и что-то бубня себе под нос. — Он всегда такой перед выступлениями? — интересуется Чонгук, тоже на пол опускаясь и принимаясь разминать уставшие ноги. — Ну, как тебе сказать, — вздыхает блондин в ответ. — Лучше уж такой, чем злой. — Может, ему вообще девушки нравятся? — выдает младший спустя минуту молчания как-то слишком громко, и Чимин сначала даже не понимает, о чем речь, убежденный, что они все еще обсуждают хореографа. — Кому?.. — блондин выпучивает глаза и хмурит лоб забавно. — Ему?! — и в дверь закрытую, за которой скрылся мужчина, пальцем тыкает. — Да при чем тут он? — вздыхает Чонгук меланхолично. — Тому… парню тому… — А-а, — напряженно оседает Чимин, и чувствует, как его лицо горячеет быстро. — Кто его знает, — пытается звучать естественно, но сам себя мысленно уже на эшафот возводит. — Я ведь даже не спросил у него, а полез со своими… — Чонгук не договаривает, осекается. — Полез, короче. Я дурак. — Может, это он дурак, а не ты, — блондин отворачивается немного в сторону, растягиваясь, чтобы лица его пристыженного не было видно. — Да оба мы дураки, наверное, — усмехается младший, вдруг на ноги подскакивая. — Ты вот скажи мне, нормально человека, который «просто нравится как знакомый», в кабинке туалета зажимать и за член хватать? — спрашивает вдруг несдержанно, осматривая себя в зеркала, расположенные по всей стене. — Не особо, — Чимин отвечает так, будто они говорят о какой-то банальности, и это от внимания Чонгука не ускользает. — А говоришь так, как будто нормально… — Я просто не люблю лезть в чужие дела, — довольно резко отзывается блондин, и говорит ведь правду. До ужаса не любит, но влез по самые уши, и теперь барахтается как жаба кверху лапками. — И вообще, давай репетировать. — Чья очередь? — Чонгук уже хочет снова предложить монетку подбросить, но Чимин его останавливает, доставая наушники из кармана. — Места достаточно, так что вдвоем, — говорит он, кивая парню, чтобы тот облюбовал себе противоположный угол. — Времени осталось совсем мало.

***

В доме, что напротив Чиминовского, бурная деятельность, скорее похожая на истерику, идет полным ходом. Совсем скоро аж у двоих жильцов намечается важный и очень волнительный день: только вот, у одного в хорошем, а у другого совсем уж в плохом плане. Юнги носится по квартире, хлопая дверцами шкафов и ящиков, абсолютно ошалело. Выступление у блондина уже завтра, а надеть ему нечего, что признает он со стыдом и позором для самого себя. Брюнет так давно никуда не выбирался, что даже рубашки приличной у него не осталось, что уж там говорить о галстуке. Зато вот брюки и пиджак имеются, чему Юнги нарадоваться не может. Он купил их однажды для какого-то важного мероприятия, о котором давно позабыл, да так и не надевал ни разу. Но не пойдет же он в пиджаке на голое тело? А времени покупать уже нет. А туфли? У него вообще когда-нибудь были туфли? Шкаф в коридоре, где верхние полочки сплошь и рядом заставлены коробками запечатанными, спустя несколько десятков минут судорожных поисков заявляет ему, что да, были, и даже еще есть, причем в очень хорошем состоянии. Брюнет почти истерично начищает их, на что тратит не меньше двадцати минут, и, довольный результатом, оставляет в коридоре, чтобы эта блестящая теперь обувь весь оставшийся вечер дарила ему ожидание чего-то значимого и весомого в его судьбе, вызывая только больше приятных переживаний. Юнги садится на диван. Мыслительный процесс в его голове запускается стремительно. Где ему за вечер отыскать рубашку и еще, желательно, галстук? В магазин ехать? — Нет, слишком поздно, решает он, увидев грустное «20:38» на часах. Разве что… — А хотя, — говорит он сам себе, резко вскакивая. — Вариант есть.

***

У Хосока в квартире истерика воюет с рациональностью. Парень снует из угла в угол, поддерживаемый или останавливаемый лаем неугомонного Микки, который не понимает суетливостям хозяина, но верит, что все это — какой-то праздник жизни, на который хочет обязательно быть приглашенным. — Микки, не прыгай! — умоляет Хосок, в расстроенных чувствах вскидывая руки к небу. — Господи, да за что мне это все?! Карму мне, что ли, почистить?! Парень садится на пол, окруженный развешенными по всем углам костюмами. — Выбрал же уже… — бубнит Хосок, скидывая с себя брюки и решая, какой наряд примерить следующим. — Почему опять не нравится? — вопрошает будто бы у самого себя, натягивая песочного цвета брюки и заправляя в них белую рубашку. Парень оглядывает себя в зеркало: вроде бы, все в порядке, но гнетущее чувство не отпускает. Цвет кажется слишком светлым, фасон — простым и не очень официальным. Крой — неподходящим для вечернего мероприятия. А ведь это он еще галстук не выбирал! Хосок в голове прикидывает, вновь принимаясь снимать одежду, что у него остался лишь сегодняшний вечер да завтрашний день. Послезавтра. Его судный день уже совсем скоро. Парень беспомощно смотрит на оставшиеся костюмы, стоя посреди комнаты в одном белье и измятой бесконечными примерками рубашке, когда какому-то идиоту, как заключает Хосок, приспичивает начать трезвонить в его дверь. — У тебя есть рубашка? — Юнги с порога переходит сразу к делу, поправляя сбившуюся от суеты домашнюю футболку и свободные шорты. — Желательно белая. И галстук. — Это ты вовремя зашел, — усмехается Хосок, только вот радости в его голосе не много. — Одна на мне, как минимум, — жестом зовет друга за собой, возвращаясь в спальню. Брюнет не может сдержать истерического хохота, видя, во что превратилась комната Хосока, но о цели своего визита все же не забывает. — Дай мне любую, только приличную, — говорит он, плюхаясь на кровать, — И я пойду. — Ладно-ладно, — Хосок роется в шкафу активно, перебирая остатки сваленных в кучу вещей. — Вот, — говорит, протягивая другу необходимый атрибут одежды, и галстук черный тоже отыскивает. — Подойдет? — Да, — Юнги хватает одежду быстро, даже слишком резко, тут же на ноги подскакивая. — Я пошел. — Стой! — парень окликает друга, норовящего исчезнуть в любое мгновение. — А мне в чем пойти? Брюнет оглядывает парня с головы до ног, усмехаясь тихо. — Так и иди, — отвечает, пытаясь смех сдержать всеми оставшимися силами. — Фурор точно произведешь. Хосок даже не успевает и слова сказать, как парень уже исчезает из его квартиры, на ходу обещая, что вернет вещи в целости и сохранности, и постирать не забудет. — Мог бы хоть выбрать помочь, — бубнит рыжеволосый недовольно, закрывая за Юнги дверь. — Так и в чем мне пойти? Брюнет вылетает из подъезда, не думая ни о чем, кроме предстоящего вступления Чимина.  Он сам не был на подобных мероприятиях… Не знает, сколько. Много лет не был. Вокруг сгущаются сумерки, забирая в свою власть все видимые горизонты. Юнги остается всего пара шагов до своего подъезда, когда звенящую тишину разрывает на части чей-то милый и резвый голос. — Хен! — брюнет оборачивается, замечая спешащего к нему со счастливой улыбкой Чимина. — Привет, — Юнги останавливается, не в силах отвести взгляда. Парень выглядит сегодня каким-то особенно радостным и воодушевленным. — Чего такой довольный? — Ушел из студии пораньше, — объясняет Чимин, взмахивая увесистой сумкой с вещами. — Впервые, наверное, за последнее время. — Ну и правильно, — глаза брюнета скользят по пухлым губам напротив. — Зачем перерабатывать перед выступлением… — А ты, — Чимин протягивает руку быстро, слегка касаясь рубашки, которую Юнги, будто личное сокровище, в руках держит, — Готовишься? Лицо у блондина хитрое и будто чего-то ожидающее. Глазки так и норовят сощуриться и превратиться в две тоненькие полосочки. — Вроде того, — Юнги лицо парня осматривает, любуется. На коже Чимина сегодня нет ни капли макияжа, отчего она кажется еще более смуглой и сияющей в редких, оставшихся еще солнечных лучах. — Не терпится посмотреть, — блондин голову наклоняет, и хвостик забавный на его макушке легко дергается. Юнги только кивает, даже не понимая — слишком уж он занят рассматриванием Чимина, — что говорят они сейчас о двух абсолютно разных вещах. А блондин зависает, и мысли его уносятся куда-то далеко-далеко. У старшего футболка сползла с плеча немного из-за спешки и суеты, и вот тонкая ключица проглядывает, дразнит Чимина своим видом манящим — так и хочется прикоснуться. — Мы завтра встретимся перед выступлением? — брюнет первым разрывает молчание и за взглядом младшего следит, а тот так и норовит перескочить от его глаз на несколько десятков сантиметров ниже. — Перед выступлением нет, — Чимин мотает головой, поражаясь тому, насколько завораживающей может быть обычная косточка в теле человека. — А вот после — конечно. Я только с радостью… Блондин вдруг оглядывается внимательно по сторонам. На их улице, как и всегда, как и в любой другой день — пусто и тихо. Чимину кажется невероятной одна только мысль о том, что когда-нибудь здесь будут вечно сновать туда-сюда люди, их питомцы и дети, разъезжать машины, звучать грохот вечных ремонтов. Район кажется настолько спокойным и пустынным, что хочется, чтобы он остался таким навсегда. Чтобы, не озираясь вокруг, можно было сделать то, что Чимин планирует прямо сейчас. Парень возвращает свой взгляд к Юнги, все так же смотрящему на него замученным взглядом, и шагает вперед, руку перед собой протягивая и, обхватив ей шею старшего, притягивает его к себе, быстро и ловко. С момента их последнего поцелуя проходит всего неделя, но Чимину мало, мало, всего мало. И губ этих пухловатых особенно. Юнги вздрагивает от неожиданности, бессильно опуская руки с рубашкой вниз. Блондин целует быстро, но влажно, громко причмокивая и, отстранившись, губы облизывая совершенно, как кажется Юнги, нагло и бесстыдно. — Я скину тебе адрес, — Чимин пытается шептать, но на деле получается довольно громко, с хрипотцой в голосе, — И время. — Хорошо, — отзывается старший, чувствуя, как губы их, находящиеся все так же близко, соприкасаются от разговоров, электризуя тело от головы до кончиков пальцев. — Я буду ждать. — Пока, — Чимин руку спускает плавно, проводя по плечу Юнги и задевая пальцами так интересующую его ключицу, и старший снова вздрагивает, взгляд его сам по себе падает на ладонь блондина. Старший остается стоять там, где Чимин его покидает, легкой походкой направляясь через дорогу, в дом напротив. Небольшой ступор, в который вогнали его действия парня, постепенно сходит на нет, и он возвращается в реальность, осматривая рубашку и галстук, зажатые в своей руке. Выступление уже завтра, и Юнги нервничает, наверное, даже больше самого танцора. Он полночи ворочается с боку на бок, думая о предстоящем дне, о губах Чимина, о его пальцах на своей ключице, пока сам блондин мирно засыпает, улыбаясь легко и стараясь не размышлять о светлой и мягкой коже старшего, потому что знает: начнет вспоминать их поцелуи, любые случайные или намеренные прикосновения, — и уснуть уже будет невозможно, останется тогда томиться в ожидании, желая поскорее снова увидеть, рассмотреть и коснуться.