будущий бывший

Юнги не помнит, куда растрачивает драгоценное утреннее время. Кажется, все как обычно: кофе пил, книгу читал, но сам находился не здесь, в мире реальном, а где-то далеко, в своих мыслях. Костюм, отпаренный и вычищенный роликом с липкой лентой, висит, зацепленный крючком вешалки за дверцу шкафа, настойчиво напоминая о том, что сегодня важный день, а брюнет и так помнит, потому косо иногда на шкаф поглядывает, а потом и на часы посмотреть не забывает: сколько там осталось? Осталось всего каких-то полчаса. Тридцать минут невыносимого ожидания, и можно будет собираться, а потом, направляемым лучами закатывающегося медленно солнца, начать свой путь — недолгий, но морально утомительный. Юнги слишком уж не терпится. Брюнет выходит на балкон и взгляд устремляет в окна лоджии Чимина. Парня дома нет с самого утра. Блондин уехал на студию, и это Юнги знает, потому как проснулся от будильника, начинающего становиться привычным: музыки, раздающейся из машины Тэхена. В окно он тогда выглянуть не успел, но готов поставить все имеющиеся у него деньги на то, что был это именно шатен, и точка. Минутная стрелка над парнем будто бы подшучивает. Брюнету кажется, что часы и вовсе встали, и он, на самом деле, уже опаздывает, но нет. Не зная, куда деть себя в собственной квартире, Юнги снова усаживается на диван как идиот. Замирает на месте с руками, прилежно положенными на колени, и смотрит на стену, оглядывает столешницу, рассматривает стол. Читать бесполезно — все равно ничего не поймет, к Хосоку идти глупо — он продолжает закапывать себя в тоннах одежды. Юнги усмехается, надеясь, что крошечный Микки еще не потонул во всех этих тряпках, которые сейчас, брюнет уверен, занимают уже не только кровать и шкафы, но и пол, а то и потолок квартиры Хосока. Тепло разливается внутри Юнги, летнее такое, приятное, щекоча грудную клетку и нетерпеливо дергая сердце. Сегодня он увидит, как танцует Чимин. И танцует не под абы что, а под его музыку. Брюнет, конечно, хочет, чтобы младший преуспел, чтобы его выступление было оценено, но в общем и целом — плевать он хотел на этот успех. О каком признании может идти речь, когда этот парень будет танцевать под то, что однажды родилось в душе и сознании Юнги, потом было воплощено с помощью старого фортепиано, а позже и вовсе синтезировано в оркестровом варианте. Брюнет вдруг глаза распахивает сильно и с дивана встает, удаляясь от него на другой конец квартиры широкими шагами. Фортепиано ждет его с призывно открытой крышкой-панелью, и Юнги повинуется, усаживается, пододвигая банкетку так, как ему было бы удобнее. Сколько лет он не играл эту мелодию на инструменте? Пять? Семь? Парень давно забыл даже, в каком году им была эта композиция написана. Помнит только, что было больно до слез в глазах, но хотелось верить во что-то светлое и настоящее. Юнги касается нескольких клавиш, первый аккорд звучит странно, будто бы не на своем месте, и это сбивает, заставляет лоб парня покрыться волнами морщинок. Еще пара клавиш, черные тоже идут в ход, но все как-то странно. Вроде бы то, что нужно, а вроде и нет. Брюнет сетует на то, что не удосужился ноты записать в свое время. Но тогда эта музыка словно жила в его сердце, по венам и капиллярам передаваясь прямо в пальцы, которые уже отвечали за весь процесс. А сейчас мелодия кажется далекой, отзвуком его прошлого, юности и теплого дождя, такого, какой льет только когда в небе сияет солнце. Юнги кажется таким удивительным, что под нее будет танцевать Чимин, ведь он относится, если не принадлежит, к его настоящему, сегодняшнему и, хочется верить брюнету, будущему. И об этом с парнем точно нужно поговорить. Он начинает понемногу вспоминать, руки сами ложатся на клавиши: правая увереннее играет мелодию, левая — аккорды. Юнги не понимает, сам ли он погружается в прошлое или же это самое прошлое приближается к нему, вдыхая воспоминания в его сердце, воскрешая в сознании давно забытые слова, запахи, лица. Раньше ему было бы больно, но сейчас, когда все шрамы из розовых стали белыми, парню лишь немного колет сердце и некоторые другие мышцы тела. Это приятная боль, приятные переживания, которые стоят того, что вспомнить их вот так, хотя бы иногда, и улыбнуться грустно. Юнги так давно не слышал эту мелодию, состоящую только из звуков фортепиано. Та, которую он создал чуть позже, оркестровая, более драматична, но именно такое тихое и грустное звучание клавиш дарит парню особые чувства. Такой она была рождена, медленной и печальной, где и надежда-то проскальзывает совсем немного, где сквозит тоска, где каждая нота — его слеза, пролитая на черно-белые полосочки однажды поздней ночью. Сочиняя эту музыку, он пообещал себе сам, что та самая призрачная надежда не умрет, что она будет оправдана, и сейчас ему хочется играть громче, в мажоре, ударять по клавишам, заявляя прошлому себе, что он оказался прав, что все сбылось, что стало лучше, что ему и правда стоило перетерпеть, что время, пусть и медленно, но лечит. Что лечит музыка.

***

Чимин с Чонгуком приезжают в концертный зал вместе. Блондин был здесь много раз и вот ходит теперь, младшему показывая, где ближайший туалет, где гримерки, где не стоит стоять, чтобы тебя не было видно из-за кулис. Парень впитывает всю информацию, будто губка безграничная, и еще вопросы продолжает задавать наводящие, на некоторые из которых Чимин не знает ответа. — А какой фирмы у них прожекторы? — в очередной раз Чонгук блондина озадачивает, и старший смотрит наверх, пока они стоят на пустой сцене. — Откуда мне знать фирму, — Чимин щурится, надеясь что-то разглядеть. — А что? — Есть некоторые фирмы, от которых печет как от костра! — восклицает Чонгук недовольно и руками показательно обмахивается. — Как будто в духовку голову засовываешь, а не на сцену выходишь. — Я думал, ты не выступал до этого… — озадаченно отзывается Чимин, внимательно оглядывая сцену у себя под ногами, проверяя ее на наличие зацепок, вмятин или неровного покрытия. — На соревнованиях или конкурсах — нет, — кивает младший, принимаясь ходить за блондином и копировать его поведение. — А вот просто так — много раз, — Чимин оборачивается на него переодически, не желая отвлекаться от ответственного дела. — Я вообще считаю, что искусство должно быть вне соревнований… — Я тоже, — тут же соглашается Чимин. Вечно его бесили эти конкурсы. Искусство танца для того было создано, чтобы творить красоту, дарить красоту, а не силой мериться. — Проверяй сцену, — назидательно тыкает он младшего в плечо. — Упадешь или занозу поставишь — сам будешь виноват. — А разве этим не организаторы должны заниматься? — возмущается Чонгук, глаза закатывая, но все же принимаясь за дело с бóльшим усердием. — Должны, — соглашается Чимин, — Но, во-первых, они не разбираются должным образом, а во-вторых, не могут все на свете о тебе позаботиться, Чонгук, — усмехается блондин, вспоминая, как, будучи маленьким еще, сам спрашивал то же самое у старших. — Ты несешь за себя ответственность, и особенно за свою безопасность. — Хен, — Чонгук и сам удивляется, что подобное вырывается из него так громко, разносясь эхом по пустому зрительному залу. То ли наставничество Чимина заставляет его к нему так обратиться, то ли излишняя сентиментальность. — Хен? — блондин усмехается, перебивая младшего. — Забавно. Ты меня всего на пару лет младше… — И все же, — настаивает Чонгук, понимая, что не просто так это «хен» у него вырвалось — хочется ему, все-таки, чтобы Чимин был ему именно хеном, который всегда подскажет и поддержит, как умеет. — Может, прогоним пару раз? — Хм, — блондин отрывает глаза от пола, оглядываясь вокруг. — Думаешь? — До выступления три часа, — будто подготовленный к уроку школьник отвечает младший. — Часа через полтора тут уже будет тьма народу, там не до прогонов… — Может, и стоит, — соглашается Чимин, надеясь, что им не влетит за такую самодеятельность и внезапное оккупирование сцены. — Но только без музыки, — добавляет, усаживаясь на пол и принимаясь разминаться. — Не стоит нам лишнее внимание привлекать к себе. — Как скажешь, хен, — с довольным лицом кивает парень, тоже опускаясь на проверенную ими поверхность сцены. — Чур, я первый!

***

Юнги не знает, что это, но руки его дрожат, когда он пытается волосы уложить. Пряди сегодня совершенно отказываются слушаться, то и дело вылезая из общего строя и топорщась в разные стороны. Парень долго сражается с прической, минут через двадцать облегченно выдыхая: ничья — и лежат неплохо, и он хотел немного иначе. Каждая сторона получает свое, и брюнет, уже облачившийся в брюки, рубашку и галстук, брызгает рядом с собой пару раз любимым парфюмом. Игра на фортепиано пошла ему на пользу. Юнги удается немного успокоить бешеный поток мыслей в голове, да и самому расслабиться отчасти, а еще в груди у него тепло и приятно, как после пары стаканчиков виски, как бывает поздними вечерами осенними, когда укутываешься в мягкий плед. В душе парня будто солнышко греет, и цветы его внутренние под этими лучами раскрываются, показывая сердцу свои лепестки. Брюнета наполняют надежда, счастье, волнение и… Любовь? Хочется обнять весь мир, каждому человеку на улице подарить свое драгоценное время и внимание, помочь всем нуждающимися, приютить всех котов бездомных и Бог весть еще что. Он все никак не может перестать улыбаться, потому что предчувствует что-то особенно прекрасное, такое, что и назвать и описать невозможно. Такое можно только познать своим «шестым чувством», ощутить мимолетное дыхание этого таинственного «чего-то» и тут же упустить, только заметив, как оно проносится мимо даже быстрее, чем злополучное дежавю. Юнги молниеносно бросается в спальню, когда слышит приглушенный писк телефона, зарытого где-то под одеялом и подушками. Он уверен, что это Чимин. Конечно, кто же еще это может быть сейчас? Брюнет нетерпеливо хватает телефон, пристальным взглядом окидывая экран. Чимини: 17:11 «Репетируем» *1 вложение* Юнги открывает фотографию, разглядывая каждый ее уголок. Чимин снимает с такого ракурса, что и сцена и часть зрительного зала попадают в кадр. А еще в него попадает, видимо, тот самый влюбленный парень, история про которого, так вовремя рассказанная блондином неделю назад, привела их обоих к тому, что они имеют сейчас. Парень этот танцует, как предполагает брюнет, его руки вскинуты высоко над головой, футболка чуть приподнята и лицо такое умиротворенное, будто он не на сцене, а на пляже где-то на югах, нежится на песочке. Сцена почти не освещена, только лишь одинокий софит устремил свой луч куда-то в дальний ее угол, из-за чего танцор оказывается окружен белым ореолом света, очерчивающего его изгибы. А еще, где-то на краю сцены виднеется тень Чимина, поставившего ноги крестиком и исподтишка снимающего коллегу. Юнги не может не усмехнуться. Блондин, оказывается, тоже не прочь заснять кого-нибудь втихую, и это согревает сердце парня еще больше.

Вы:

17:12 «Молодцы. Я скоро выезжаю.»

Еще немного полюбовавшись на знакомую тень, брюнет телефон в карман убирает. Ему и правда уже пора, об этом сообщают даже часы, как настенные, так и те, что светят ему с экрана телефона. Обув начищенные с вечера туфли, накинув пиджак и осмотрев критическим взглядом себя в зеркало напоследок, Юнги хватает ключи, шустрым шагом выходя из квартиры. Все только впереди, так диктует ему сознание, и парень этому верит, потому зачем-то спешит, направляемый начинающим розоветь небом.

***

Концертный зал наполняется шумом и суетой. Еще недавно коридоры отзывались только звонким эхом от редких шагов, но теперь звуку не от чего отражаться — он упирается в спины и плечи десятков танцоров. В огромном, как кажется изначально, помещении, становится ужасающе тесно и душно. Чимин, спокойный настолько, что Чонгука это даже раздражает, плавно перемещается, крутясь около своего костюма с отпаривателем в руках. — Ты совсем не переживаешь? — младший кусает пальцы, рассевшись неподалеку на потертом диване. — У меня сейчас сердце выпрыгнет наверное… — До начала концерта еще около получаса, — ровная интонация голоса блондина отвечает на все вопросы Чонгука сразу. — Зачем мне переживать сейчас? — младший кивает, но слова парня уверенности ему не добавляют. — Тем более, мы выступаем примерно в середине, а это лучшая позиция в концертной очереди. — Я бы лучше первым выступил, — младший встает с дивана, принимаясь ходить кругами по гримерке, выделенной только для них двоих. — Отстрелялся и все. — Это танец, Чонгук, — Чимин с укором на него поглядывает. — Какое «отстрелялся»? Танец прожить нужно, а не оттарабанить, будто заученный стишок в детском саду. — Ты прав, конечно, — парень понимает, что не согласиться не может со словами Чимина, более опытного в деле искусства, — Но мне все равно страшно. — Ты же выступал раньше, почему сейчас нервничаешь? — блондин старательно разглаживает каждую складочку на брюках. — Тут даже сцена-то не очень большая, — усмехается, задумываясь. — В зале всего мест двести… — Сколько… — голос Чонгука звучит сдавленным и уставшим. — Двести?! — Всего двести, — повторяет блондин и проделанную работу проверяет. Ткань струящаяся выглядит теперь просто идеально, выглаженная и висящая на найденной где-то в гримерке вешалке. — Готово. Чонгук подходит ближе, тоже принимаясь костюм старшего разглядывать. Он кажется ему по-настоящему волшебным. Парень ловит себя на мысли, что ему так хотелось бы выступление Чимина увидеть из зрительного зала, когда яркий свет софитов будет прожигать эту полупрозрачную белую ткань, подсвечивая все по-особенному, таинственно и завораживающе, а не ютясь где-то за кулисами и беспокоясь о том, как бы его голова не выглядывала из-за них. — Здесь разве нет сотрудников, которые этим занимаются? — спрашивает Чонгук, указывая на отпариватель, который блондин продолжает держать в руке. — Ты такой забавный! — Чимин не может сдержать доброго смеха. — Не мировые же мы звезды, чтобы за нас все делали! Нам и так целую гримерку предоставили, это редкость, — вздыхает, вспоминая, где ему только не приходилось выступать и переодеваться: в коридорах, за кулисами, чуть ли не самой сцене за несколько минут до выхода, а младший все грезит какими-то идеями нереалистичными. — Ну и ладно, — Чонгук притворно обижается, надувая губы, и чувствует, что его отпускает немного, а потому продолжает диалог. — А каким было самое… Ну, самое странное выступление в твоей жизни? — Самое странное… — Чимин задумывается, откладывает отпариватель и усаживается на диван, пока младший достает свой костюм, планируя повторить на нем успех блондина. — Лет так семь назад мы выступали на улице… — И что тут странного? — перебивает нетерпеливо Чонгук, озираясь на старшего. — А то, что это была зима, февраль, — Чимин палец вверх поднимает, требуя внимания к своему рассказу. — Было холодно ужасно, а нам нужно было выступать на маленькой «сцене», — гнет пальцы, потому что сценой-то назвать это было сложно. — Метров семь в длину и пять в ширину, вот такая сцена. На эшафот больше было похоже… Чонгук заходится заливистым смехом, принимаясь разглаживать смявшуюся ткань костюма. — Там стояло несколько радиаторов для обогрева, но какой от них толк? — блондин и сам улыбается, хотя тогда, много лет назад, ни о какой улыбке и речь не шла. Он до сих пор помнит, как все лицо сковало от холодного ветра настолько, что он даже разговаривал с трудом, вяло и нечетко. — И зрителей почти не было даже… — Зачем тогда выступать? — не сдерживается младший. — Если зрителей мало, к чему такое выступление? — А это еще одно главное правило, — Чимин принимает иронично дидактический вид. — Танцуй, пока есть хотя бы один зритель. — Работаем до последнего гостя? — шутка сама вылетает наружу, и Чонгук над своим же юмором смеется звонко. — Так, получается? — Именно так, — старший поддерживает его воскресшую вдруг веселость. — Но я на всю жизнь этот холод запомнил, еще расстроился тогда, потому что казалось, что я плохо справился… Хотя как можно справиться отлично, когда твое тело сковывает от ветра? — Танцевать в обнимку с радиатором, — усмехается младший, ловко проводя по редким оставшимся заломам на одежде. — А еще было подобное? — решается спросить, потому что чувствует, как подобный диалог расслабляет их обоих, позволяя отвлечься от предстоящего мероприятия. — Было, конечно, — блондин достает бутылку воды, отпивая несколько больших глотков сразу. — Вот как-то раз приехали мы выступать, конкурсантов сто было в очереди, — Чонгук косится на парня, то и дело отвлекаясь от работы, — А очередь выступлений никому не известна…

***

В зрительном зале горит приглушенный свет. Люди рассаживаются по темным мягким креслам, стараясь найти самое удобное место обзора. Организаторы снуют тут и там, проверяя, все ли в порядке, все ли на месте. Зрители их мало интересуют, ведь это всего лишь концерт-просмотр — сюда может прийти каждый, еще и абсолютно бесплатно. Работников с красными бейджиками на шеях волнует только правильная очередность выступающих и длинный стол жюри, на котором уже заблаговременно были расставлены бутылочки с водой и положены чистые бланки для пометок и выставления баллов. Юнги усаживается в третий ряд. Ему кажется, стоит только оглядеться вокруг, что выглядит он довольно странно в своем костюме и галстуке — на члена жюри похож больше, чем на обычного зрителя. Но брюнет и не чувствует себя обычным. Сегодня он — музыкант, под произведение которого выступает танцор. И, что кажется ему еще более важным, сегодня он — влюбленный дурак, который и доли своего внимания не обратит на собственную музыку, потому что будет смотреть только в любимые глаза, пусть даже с такого приличного расстояния. — Мама, смотри! — парень поворачивается на голос. Мальчик рядом с ним упрямо дергает женщину за рукав. — Я тоже хочу так! — Как «так»? — спрашивает мама, ласково улыбаясь сыну. — На сцене танцевать хочу! — уверенно и удивительно взросло заявляет ребенок. — Я тоже буду танцором! Юнги засматривается на них, ловя усмехающийся взгляд женщины и горящие глазки мальчика, устремленные на еще пустую, но уже освещенную софитами сцену. Она, впрочем, недолго остается пустой. — Добрый вечер! — мужчина, утиной походкой вышедший на сцену неловко сжимает в руках микрофон. — У нас сегодня поистине прекрасный вечер, потому что мы сможем увидеть прекрасные выступления и посвятить себя целиком и полностью миру танца. Публика отвечает говорящему бурными овациями и несколькими восторженными возгласами, один из которых исходит прямо от того самого мальчика, что сидит справа от Юнги. — Я думаю, мы не будем тянуть время зря, тем более, что наши танцоры уже готовы и ждут своего выхода, — Юнги поглядывает в сторону кулис, глупо надеясь, что те случайно шелохнутся, и ему удастся разглядеть знакомые светлые волосы. — Я желаю вам всем приятного вечера!

***

Концерт продолжается вот уже минут сорок и почти доходит до своего пика. За кулисами царит разброд и хаос, а в личной гримерке Чимина и Чонгука — шатание. Младший, на удивление, становится спокойнее с каждой минутой, по мере приближения своего выхода. Чимин же — наоборот, начинает нервничать почему-то. Парень в сотый раз смотрит на себя в зеркало: волосы лежат хорошо, костюм выглядит шикарно, все в порядке, но, одновременно с этим, все почему-то совсем не так, как надо. Почему — блондин не знает. — Ты заразил меня своей нервозностью, — ворчит старший, подглядывая на спокойно сидящего на диванчике Чонгука. — Зато сам, видимо, вылечился, — усмехается тот в ответ, строя Чимину забавные рожицы, отчего второму легче совсем не становится. Сердце так и колотится, живот скручивает, и как же это все некстати. Еще более некстати оказывается стук в дверь и взволнованное лицо худенькой девушки, показывающееся следом. — Пак Чимин? — она уточняет и заходит в гримерку, когда блондин отвечает легким поклоном. — Простите… У нас возникла проблема… Лицо парня бледнеет мгновенно. Даже макияж сценический — черные тени, градиентом расходящихся по векам, и приятного цвета тинт будто выцветают. — Какая проблема? — спрашивает старший и слышит, как Чонгук начинает ерзать на диване, с тревогой смотря на него с девушкой, неловко стоящих друг напротив друга. — Мы не можем найти Вашу музыку, — плаксивым голосом заявляет сотрудница, разом срывая болезненный пластырь. — Должно быть, произошла какая-то ошибка, но… У нас нет Вашей композиции… — Вы что, заранее не проверяли всю музыку?! — ремарка Чонгука остается незамеченной с обеих сторон назревающего конфликта. — Вы с ума сошли?! — Какой выход из этой ситуации Вы можете мне предложить? — ровным тоном спрашивает Чимин, хотя сам задыхается от паники внутри. — Номер почти закончился, — говорит он, прислушиваясь к доносящимся из зрительного зала звукам. — После него еще один, затем мой. — Да, я знаю, — говорит девушка, и блондину кажется, что сейчас эта фраза про «знания» вообще не к месту с ее стороны. — К сожалению… — Вы понимаете, насколько это серьезная проблема? — тон голоса парня остается ровным и не повышается, что стоит ему больших усилий. Сейчас больше всего хочется орать. — Я лишаюсь возможности участвовать. — Я сделаю все, что нужно, чтобы Вам помочь, — сотрудница в поклоне почти пополам складывается от отчаяния. — Только скажите, что я могу сделать, — она поднимает на Чимина широко распахнутые глаза. — Я только стажер… Блондин на нее не смотрит, глядит куда-то сквозь, прикидывая в голове варианты. Выступать без музыки? Это же не акапельное пение, а танцы! Какие варианты еще есть?.. Включить на телефоне? Да меня тапками закидают за такое! Посадить Чонгука в угол сцены, пусть ритм мне настукивает… Глаза парня вдруг озаряются почти лихорадочным блеском, и девушка отступает от него на шаг назад, почти упираясь в закрытую дверь. — Несколько лет назад у вас здесь был рояль, — говорит Чимин, приближаясь к ней и тыча пальцем в лицо. — Он и сейчас есть… — испуганная сотрудница на всякий случай хватается за ручку двери. — Настроен? — блондин настойчиво смотрит ей прямо в лицо, и девушка оказывается вынужденной держать этот напряженный зрительный контакт. — Д-да, — дрожащим голосом говорит она, убежденная, что Чимин ее сейчас ударит, настолько непредсказуемым он кажется. — Вчера был концерт, и… — Мне нужен рояль на сцене, — перебивает блондин. — И еще, чтобы Вы пропустили одного человека из зала сюда, а потом за инструмент. — Но я… — слова про «все сделаю» вдруг кажутся сотруднице глупой нелепостью, выпаленной от чувства вины и стыда. — Я не могу просто пустить сюда кого-то… — Вы пропустите сюда композитора музыки, которую потеряли, — приказным тоном, но все так же не повышая голоса отчеканивает парень, — Это единственное, что сохранит мое место как конкурсанта, а Ваше как сотрудницы этого концертного зала. — Х-хорошо, — девушка нажимает на ручку, открывая дверь. — Я сейчас все устрою. — Скажите охране, что Пак Чимин проведет человека, — напоследок говорит блондин, выскакивая вслед за ней в коридор. — У нас очень мало времени. Когда они расходятся в разные стороны, на Чимина снова нападает паника, но теперь вперемешку с маниакальностью. У него есть всего несколько минут, чтобы добраться до зрительного зала, отыскать Юнги, уговорить поучаствовать в этом карнавале безумия и привести за кулисы. Времени кажется достаточно, но вдруг он не согласится? Вдруг откажется? Имеет право. Я бы отказался. Чимину приходится совершить большой крюк, чтобы добраться до зала со стороны входа для зрителей. Только так он может попасть туда, не привлекая внимания и никого, кроме Юнги конечно, не беспокоя. Парень вслушивается в музыку, которая доносится со сцены до каждого уголка здания. Предшествующий его выступлению номер уже начался, а значит, надо ускориться. Чимин скользит в своих шлепках по кафельному полу, пару раз чуть не растягивается на особо резких поворотах, но добирается до нужных дверей как раз вовремя. Ему кажется, проходит где-то половина от выступления. Двери не скрипят, и это ему на руку. Никто из зрителей не оборачивается на фигуру, незаметно прошмыгнувшую в узкую щель и застывшую на пороге. Блондин часто моргает глазами, сканируя ряды зрителей пристальным взглядом. Он пытается делать логичные выводы: вчера Юнги держал в руках рубашку и галстук, следовательно, пришел в костюме. Этому забавному совпадению Чимин удивляется. Мог же и в джинсах прийти, но нет. Как знал. Наконец, на третьем ряду находится что-то очень знакомое, и парень, не раздумывая лишний раз, устремляется прямиком туда, по пути извиняясь, если задевает кого-то из зрителей. — Хен, — слишком уж громко шепчет блондин, удостоверившись, что зрение его не подвело. — Хен, пойдем быстрее! — Чимин Юнги за руку хватает, пытаясь стащить с кресла. — Чимин? — вполголоса удивляется старший, и мальчик справа от него оборачивается. — Ты что… — Пойдем, умоляю! — блондину все же удается поднять парня. Забавно, но выглядит он сейчас в точности, как ребенок, дергавший за рукав свою маму перед самым началом концерта. — По пути объясню. Парням удается незаметно выйти из зала в безлюдный и прохладный коридор. Чтобы не терять времени, Чимин утаскивает Юнги, на бегу пытаясь ввести его в курс дела. — Они потеряли мою музыку, — говорит, не сбавляя шага и таща старшего за собой. — Но там есть рояль, и я подумал, — оглядывается на Юнги, его поторапливая. — Хен, у меня только на тебя надежда! — Чимин, я не до конца понимаю, — брюнет волочится за младшим, удивляясь, как тот так быстро бегает в такой обуви. — Аккомпанируй мне, — выпаливает Чимин, думая, что его голос сейчас тоже в зале, наверное, слышно. — Пак Чимин, — говорит быстро охраннику, надеясь, что его предупредили, и утягивает Юнги за собой в сторону гримерок. — Пожалуйста, хен… — Я не играл ее лет сто! — ошарашенный просьбой младшего, Юнги поначалу пытается отбрыкнуться, умалчивая о том, что полдня только и делал, что сидел за фортепиано. — И ты же понимаешь, что это будет совсем другая мелодия, и по настроению и по темпу… — Насрать вообще, хен! — блондин распахивает дверь, вталкивая парня внутрь, навстречу ошеломленному Чонгуку. — Хоть какая, только не отказывайся! — Добрый веч… — Чонгук хочет было поздороваться, но быстро понимает, что тут сейчас не до него, и замолкает. — Да я на сцене со времен музыкальной школы не выступал… — попытки отказаться становятся слабее, но аргументы внушительнее, по крайней мере, для самого Юнги. — А вдруг я облажаюсь… Брюнет прекрасно помнит, что ему говорили: никогда не соглашайся на выступление с артистом, с которым не провел хотя бы пару репетиций вместе, и ему становится страшно. Не за то, что он криво сыграет, а за то, что Чимина подведет. И такой ответственности он возлагать на себя не хочет. — Хен, я тебя умоляю, — блондин вытирает аккуратно несколько капелек пота, проступивших на лбу. — Иначе я просто вылечу… Чонгука никто из присутствующих не замечает, но это оказывается лучшим для него исходом. Он так и сидит на диване, только теперь уже на самом краешке, готовый вскочить в любую секунду. — Ладно, хорошо, — наконец соглашается Юнги, и дверь гримерки снова распахивается. — Вам пора, — уже знакомая Чимину девушка оглядывает «композитора». — Добрый вечер, — здоровается на ходу и добавляет информацию куда более важную. — Все готово, сейчас на сцене будет рояль. — Пойдем, — блондин берет Юнги за руку, уже не так резко, скорее нежно, и выводит за собой из комнаты. — Спасибо, Вы мне очень помогли, — кивает сотруднице, и та выдыхает нервно, следуя за ними. За кулисами у парней находится минута на то, чтобы успокоиться и прийти в себя. Юнги это не удается. Чимину — только отчасти. Он смотрит на мирно стоящего парня рядом с собой и понимает, насколько им обоим сейчас страшно. Да, блондин такие концерты-просмотры давно не воспринимает как что-то серьезное, но это ведь не значит, что он готов облажаться на глазах у жюри и, тем более, публики. — Чимин! — хореограф возникает из ниоткуда. — Что происходит? Мне сказали… — Все в порядке, — быстро заверяет мужчину блондин. — Я решил проблему, не стоит беспокоиться. Все будет хорошо. Чонгук появляется за спиной хореографа минутой позже. Глаза у него расширились до размеров Луны, но он продолжает молчать, боясь спугнуть или разозлить кого-либо из присутствующих. — Пак Чимин, — объявляет ведущий низким голосом. — Студия под руководством Чхве Енджина. — Иди первый, — Чимин Юнги к сцене подталкивает, — Ты же аккомпаниатор. Брюнет повинуется, выходя под палящие лучи софитов. Он уже и забыл, как на сцене светло и жарко. Тем более, в закрытом помещении. Рояль с вызовом смотрит на него, и парень быстро усаживается на танкетку, проводя рукой по черной панели. Здоровается с инструментом. Чимин скидывает шлепки и выходит на сцену следом, это Юнги понимает по раздающимся в зале аплодисментам и потому, что сам видит его. Рояль стоит так, что старшему открывается прекрасный обзор на танцора, что не может не радовать: так ему будет легче подстроиться под его ритм и сделать вид, что все так и задумано. Блондин поворачивает голову в сторону Юнги и мерно кивает. Можно начинать.

🎶Smyang Piano — Louder Than Bombs (cover)🎶

Юнги касается нескольких клавиш, играет легкое вступление. Чимин понимает его музыку, не двигается, замирает в статичной начальной позе, но вот звучат первые знакомые ноты, и руки парня сами плавно вытягиваются вверх. Белая полупрозрачная блуза с ажурным бантом вокруг шеи ползет вверх. Брюнет поднимает глаза — в руках у младшего ткань, напоминающая легкий шарфик, будто отрезанная от этого же костюма. Чимин взмахивает ей вверх, выставляя в сторону натянутую как струну ногу и очерчивая ей окружность. Юнги старается не смотреть. Его задача — играть, и играть хорошо, идеально. Пальцы, хоть и дрожат, перемещаются по клавишам ловко и быстро. Куда более умело, чем сегодня утром. Блондин откидывает голову назад, наклоняется, вращается на месте, готовится к первому прыжку. Ноги ловко ступают по сцене, ощущая каждую ее выемку и неровность, уже изученные утром. Небольшой разбег, толчок, и вот Чимин уже летит в воздухе, расправляя ткань, будто крылья. Юнги кажется, что он где-то не здесь, не на сцене, не топчет ее голыми ступнями, а прямо у него в руках. Он и есть музыка, он и есть клавиши, такие же белые, как его костюм. Свет прожекторов прожигает легкую ткань блузы и брюк, отсвечивает серебристыми лучами, создает окаемку по контуру Чиминовского тела, повторяя каждое его движение. Музыка подходит к самой своей трагической части. Здесь он должен потерять надежду, чтобы позже снова обрести ее. Но так было в записанной версии. Версия на инструменте звучит совсем иначе, и Чимин это будто предугадывает. Широкий шаг вперед, еще один, «крылья» складываются, блондин укутывается в них, драматично падая на правое колено, затем на левое, оказываясь на сцене в буквальном смысле. Он ложится, падает, увядает. Один аккорд, второй, напряжение нарастает. Блондин вскидывает руку, отталкивается ногой от сцены, переворачиваясь через плечо. Кульминация наступает, и он вскакивает на ноги, подтянув одну к груди, а вторую, будто стрелу, устремив в пол. «Крылья» расправляются, вознося его ввысь. Прыжок. Еще один. Ткань взлетает вслед за ним. Юнги не замечает, как узенькие ленточки слез спускаются по щекам танцора. Глаза влажные почти ничего не видят — только темный край сцены да отблески от яркого света. И хочется плакать, кричать, прожить каждую секунду этой мелодии. Юнги не смотрит на клавиши. Руки сами играют, повинуясь сердцу, которое, в свою очередь, подчиняется тому, что видят глаза: страху, боли, отчаянию, — всему, что показывает Чимин. Мелодия постепенно успокаивается, надежда вновь подает признаки жизни, отражаясь в плавных движениях рук танцора. Поворот. Еще один. Парень закручивается быстро, выставляя руку в сторону. Слышит последние аккорды, отступает на шаг в сторону, лишь на мгновение повернувшись к зрителям спиной. Легкий, но крепкий взмах руки — его «крылья» отправляются вверх, но уже без самого Чимина. Ткань подлетает в воздух метров на пять, а блондин так и замирает с протянутой к небу рукой. Он научился летать без крыльев. А Юнги кажется, что сейчас его мелодия сменила-таки минор на мажор.