Часть 32. Место для двоих
30 марта 2025 г., 13:38
«Он не спасал меня — он просто держал меня за руку,
пока я спасался сам.»
Микки знал, что Йен изменит своё поведение на работе после тех откровенных разговоров и моментов, которые случились между ними несколько дней назад. Но не думал, что всё произойдёт так. Робкие зелёные глаза скрывались под ресницами, когда они стояли недалеко друг от друга, но в окружении людей. Краткая улыбка появлялась, а через миг исчезала. Йен не смотрел прямо, но и не отводил взгляда. Не прикасался, но его присутствие ощущалось во всём. Они будто балансировали на грани между старым и чем-то новым. Чём-то, чего раньше никогда не было в стенах этой больницы. Они сдерживались, но не только потому, что так сложились обстоятельства, но ещё и потому, что всё было по-другому. Не так, как раньше, когда они могли схватить друг друга за рукав, прижаться, украдкой коснуться пальцами под столом или закрыться в кладовке, оставляя на коже следы поцелуев. Сейчас это было тише. Осторожнее. И от этого — намного сильнее. Всё из-за того, что сейчас их отношения не были определены. Не вместе, но и не врозь. Проснувшись утром, Микки подумал о том, что, возможно, немного поторопился, вновь впустив Йена в своё сердце, и собирался обсудить это с ним при встрече, но тот опередил его. Прочитал в голубых глазах, увидел в морщинках около губ — Милкович понятия не имел. Но Йен крепко сжал его руку и серьёзным тоном заявил, что теперь всё будет на тех условиях, которые подойдут Микки, и он готов ждать столько, сколько потребуется. Поразмыслив секунду, Микки согласился. А ещё согласился на поцелуй, который предложил ему Йен сразу после. Они решили ходить на работу по-отдельности, чтобы не вызывать дополнительных вопросов у коллег. Но это никаким образом не повлияло на незаметные жесты ухаживания со стороны Йена. Микки продолжал находить маленькие записки в самых неожиданных местах больницы, ел батончики с двойным шоколадом и прослойкой из печенья, которые тот снова ему купил, и никогда не отказывался от предложенного американо без сахара и молока. Как будто ничего не изменилось, но на самом деле изменилось всё.***
— Ты выглядишь слишком бодрым для человека, который провёл шесть часов в операционной, — Бритни скрестила руки на груди, наблюдая, как Микки кидает на стойку регистрации список пациентов. — Это потому, что я — профессионал, — спокойно ответил он, пробегая глазами по бумагам. — Ага, конечно, — она усмехнулась. — А может это потому, что твой сон был слишком крепким этой ночью? Микки закатил глаза и, обернувшись по сторонам, наклонился чуть ближе. — Если ты про Йена, то ничего не было, — он поднял на неё глаза. — И прекрати эти недвусмысленные намёки, пока кто-нибудь не начал греть уши. — Зря, — с невинным видом заявила она. — Тебе бы пошло на пользу, учитывая недавние события. Микки закусил губу и отвёл взгляд, снова устремляя его в бумаги перед собой. Она была права — буквально всё внутри кричало от желания оказаться в объятиях Йена, но они оба решили не форсировать события. Бритни подняла указательный палец, а затем наклонилась к ящику стола. — Кстати, тебе тут передали. — Что? — нахмурился он. Бритни вытащила из ящика плотный белый конверт и протянула ему. Микки сразу понял, что это. Анализы на установление родства между Йеном и Дебби. Он взял конверт, но не открыл сразу. Просто перевернул в руках, ощущая плотную бумагу под пальцами. На секунду в голове пронеслось: а что, если всё подтвердится? Что, если Дебби и Йен действительно брат и сестра? Его пальцы на миг сжали конверт, но тут же ослабили хватку. — Всё в порядке? — спокойно спросила Бритни. — Да, — Микки быстро сунул конверт в карман халата. Но как только он это сделал, рядом появился Йен. — Что это? Микки даже не вздрогнул, хотя появление Йена было неожиданным. Тот держал в руках планшет с медицинскими записями и выглядел совершенно сосредоточенным. — Ничего, — коротко ответил Микки. Йен задержал взгляд на его кармане, но не стал настаивать. — У нас поступил мужчина с черепно-мозговой травмой после падения с лестницы. Похоже на субдуральную гематому, но нужно подтверждение. — Возраст? — Пятьдесят два. Сначала казалось, что отделался лёгким сотрясением, но потом начал терять ориентацию, и у него случился припадок. Микки кивнул. — Уже делали КТ? — Да, снимки готовы. — Тогда идём. Они быстрым шагом направились по коридору в южную часть здания. Атмосфера между ними оставалась исключительно рабочей: никаких лишних взглядов, никаких случайных прикосновений. Всё ровно, чётко, профессионально. Когда они вошли в диагностическое отделение, на мониторе уже загружались снимки пациента. Рентгенолог, пожилой мужчина с седыми висками, сидел за столом, изучая изображения. — Доктор Милкович, доктор Галлагер, — кивнул он им, не отвлекаясь от экрана. Микки подошёл ближе, скрестив руки на груди. Йен остался чуть позади, давая ему пространство. — Что у нас? — спросил Микки. Рентгенолог ткнул в один из снимков. — Субдуральная гематома. Вот здесь видно кровоизлияние, по размерам около двадцати миллилитров. Есть лёгкое смещение срединных структур, но без признаков вклинения. Микки внимательно изучил изображение. Он уже знал, что делать. — Симптоматика усиливается? — Да, — Йен шагнул ближе, заглядывая в монитор. — Координация ухудшилась, спутанность сознания нарастает. Если так пойдёт дальше, он может впасть в кому. Микки не отрывал глаз от экрана. — Решение одно — трепанация. Гематома давит на мозг, ждать нельзя. Я беру его в операционную. Рентгенолог кивнул, а Йен уже начал что-то быстро писать в планшете, передавая распоряжения. — Я займусь реанимационной бригадой, — сказал он. — Хорошо. Я иду в операционную, пусть мне подготовят всё необходимое. Микки развернулся и направился в сторону хирургического крыла. Йен шагал рядом, уже переключившись в привычный рабочий режим. — Анестезиолог уже в курсе? — уточнил он. — Будет через несколько минут, я отправил уведомление ему на пейджер, — Йен взглянул на него, и в этом взгляде мелькнула едва заметная тень заботы, но он тут же отвёл глаза. Микки чувствовал это. Чувствовал, как Йен хотел бы сказать что-то ещё, но не мог. Не здесь. Не сейчас. Но и не нужно. Они оба знали свою работу. Знали, что прямо сейчас есть только одно важное дело — спасти пациента. Всё остальное — позже. Когда они добрались до операционного блока, Йен задержался на секунду у двери, оглянулся по сторонам и быстро чмокнул Микки в лоб. — Если что, я здесь, — сказал он, и в голосе не было ничего лишнего. Микки не ответил. Только коротко улыбнулся и скрылся за дверью, чувствуя, как тепло наполняет все внутренности.***
Микки ничуть не удивился, когда, выйдя из операционной через какое-то время, увидел Йена около двери. Он пытался не подавать вида и стойко держаться, но дрогнувшие уголки губ выдали его с потрохами. Йену пришлось отвести взгляд и запустить руку в волосы, чтобы не улыбнуться в ответ. — Только не говори мне, что ты стоял здесь всё это время, — сказал Микки. Он знал, что Йен работал, не покладая рук, как и то, что Галлагер удивительно хорошо знал его работу, что смог предположить, во сколько Микки освободится. — Так и есть, считал минуты до встречи с тобой. Проголодался? — О да, чёрт возьми, — Микки бросил быстрый взгляд на Йена, лицо которого не выражало почти ничего, когда они подошли к лифту и встали рядом. Внезапно он вспомнил про конверт, лежащий на дне его кармана, и закусил губу. Микки медлил, потому что сомневался с каждым часом всё больше. Таких совпадений просто не бывает. — Поедем сегодня ко мне? — спросил Йен за секунду то того, как металлические двери открылись. Толпа сотрудников больницы, высыпавшая из лифта, заставила их разойтись в стороны, но даже когда между ними оказались люди, шум, разговоры, мелькающие белые халаты — Микки всё равно видел только Йена. Он не мог объяснить, что именно его так цепляло в этот момент. Возможно, напряжённая линия плеч Йена, то, как он выпрямился, будто внутренне собираясь. Или этот взгляд — открытый, уверенный, неотрывный. Йен не моргал и не отворачивался. Мир на секунду замедлился. Всё вокруг превратилось в размытые силуэты, а шум голосов будто приглушился. Йен смотрел на него так, будто знал все его мысли. Будто чувствовал тоже самое. Его слова всё ещё звучали в голове, эхом отдаваясь где-то глубоко внутри. Микки сглотнул, почувствовав, как пальцы непроизвольно сжались. Ему нужно было ответить. Сказать что-то саркастичное, перевести в шутку, сделать вид, что это не выбило его из колеи. Но вместо этого он просто стоял, молча, не двигаясь, позволяя этому мгновению тянуться. Йен слегка приподнял подбородок, будто зная, что выиграл в этом молчаливом противостоянии. И в тот момент, когда последний человек прошёл между ними, они шагнули внутрь одновременно. Внутри было пусто. Микки прислонился к стене, вдыхая стерильный запах больницы, и сделал вид, что смотрит в сторону. Но стоило дверям закрыться, как Йен чуть изменил стойку, двигаясь ближе. Очень осторожно. Почти незаметно. Первый контакт — лёгкий, еле ощутимый. Тыльная сторона пальцев скользнула по его запястью. Микки не шелохнулся. Потом — чуть более уверенно. Йен переместил руку так, что их пальцы соприкоснулись. Всего на миг, но этого хватило, чтобы по коже пробежал разряд. Микки заставил себя не реагировать, даже когда ладонь Йена медленно, плавно скользнула по внутренней стороне его запястья, не сжимая, просто касаясь. Это было скрытое, осторожное касание, которое никто не увидит. Но для них обоих оно значило слишком многое. Лифт тряхнуло, когда тот начал опускаться, но Микки всё равно чувствовал, как Йен чуть наклонился, будто дразня его своей близостью. — Я приму любой твой ответ, — голос был низким, спокойным, но в нём звучал вызов. Микки чуть прищурился, поворачиваясь к нему. Йен едва заметно усмехнулся, когда их глаза встретились. Когда двери открылись, Йен сделал шаг вперёд первым, как будто ничего не произошло. Но Микки знал, что случилось. И знал, что он всё-таки поедет с ним сегодня. Обедать в специально отведённое для этого время получалось редко, но сегодня был именно такой день. Поэтому он не особо беспокоился о том, что их с Йеном заподозрят в чем-то и что по больнице вновь поползут слухи, ведь в ординаторской в это время дня не протолкнуться. Обеденное время в ординаторской было почти ритуалом. Шумное, многоголосое, полное запахов разогретой еды и тихого гудения микроволновки, оно в какой-то степени уравнивало всех — хирургов, ординаторов, медсестёр. Здесь не было начальников и подчинённых, только уставшие люди с чашками кофе в руках, с синяками под глазами, с салфетками, постеленными на колени. Кто-то хохотал над смешными видео на телефоне, кто-то читал книгу, положив её между контейнерами с лапшой. Чужой смех и глухие шорохи создавали ту самую фоновую атмосферу, в которой можно было хоть немного отдохнуть. Микки устроился в углу дивана, вытянув ноги и поставив контейнер с едой на колени. Йен сидел рядом, но не вплотную. Между ними оставалось достаточно пространства, чтобы ненароком не задеть друг друга или наоборот, чтобы сделать вид, что это случайность. За столом напротив сидела Бритни, завалив его упаковкой с каким-то протеиновым йогуртом, яблоком, салфетками и любимым блокнотом. Она что-то набрасывала, не отрываясь от мыслей, при этом время от времени автоматически подносила ложку к рту. Рядом с ней устроился Джеймс из травматологии, который, похоже, пытался не заснуть, уткнувшись лбом в ладонь. С другой стороны Тиффани читала медицинскую статью на планшете, хмурясь и делая пометки пальцем прямо по экрану. Микки не вмешивался в происходящее. Он ел молча, глядя вперёд, время от времени откидываясь на спинку дивана и поднимая глаза к потолку. Знакомая плитка, медленно крутящийся вентилятор, лампы, излучающие мягкий свет — всё казалось привычным и даже каким-то уютным. Он не чувствовал себя чужим. Йен был рядом. Вокруг — обычная больничная жизнь. Скучная, предсказуемая, тихая в своей суете. И это успокаивало. В какой-то момент Бритни оторвалась от записей, откусила кусок яблока и повернулась к ним: — Если кто-то ещё принесёт в ординаторскую салат с тунцом, то я не отвечаю за последствия. Чувствую себя, как в консервной банке. — Это всё Джеймс, — буркнула Тиффани, не отрываясь от планшета. — Он всё время забывает его в холодильнике. — И что? — Джеймс приоткрыл один глаз. — По крайней мере, я ем. — Ты не ешь. Ты спишь, — хмыкнула Бритни. — Меня всё устраивает, — отозвался он, зевая. Все рассмеялись, и даже Микки почувствовал, как губы невольно дрогнули в улыбке. Атмосфера была простой. Человеческой. И на этом фоне его тревога отступала. Почти. Йен продолжал сидеть спокойно, иногда кидая взгляд на часы, иногда отхлёбывая из пустого стакана, будто забывая, что кофе давно закончился. Он не вмешивался в беседу, просто слушал, и от этого казался ещё более настоящим — тем, кем был всегда. Внимательным. Тихим. Тёплым. Микки опустил взгляд на свои руки. Привычно сжал пальцы в кулак и тут же расслабил. Он сомневался, стоит ли открывать конверт. Он не собирался думать о Дебби, о Йене, об этом странном, почти невозможном родстве, которое может всё усложнить. Не здесь. Не сейчас. Сейчас он просто был частью шумной, уютной, живой комнаты. Один из многих. И это было чертовски важно. Он посмотрел в сторону Йена — тот всё так же сидел рядом, не пытаясь приблизиться, не дотрагиваясь, не нарушая границ. И всё же, даже через это расстояние между ними сквозило ощущение чего-то личного. Того самого «неопределённого», что теперь прорастало в каждом взгляде, каждом шаге, каждом молчании. Где-то в углу кто-то чихнул, и Бритни привычно выкрикнула «будь здоров!», даже не поднимая глаз. Все вновь расхохотались, и комната наполнилась весёлым гулом голосов. Хлопнула дверь — резко, с лёгким скрипом, который никто уже давно не замечал, — и в ординаторскую вошли Харпер и Лу. Не вместе, но с разницей буквально в пару шагов. Лу первая, как обычно сдержанная и собранная, с папкой в руках и взглядом, в котором читалась усталость и раздражение, как всегда, бывало рядом с Харпером, но в этот раз там было ещё что-то другое. Харпер — сразу за ней, всё такой же немного взъерошенный и с чуть-чуть глуповатой, но искренней улыбкой. — Я просто говорю, если бы у тебя был кот, он точно был бы кардиологом. Или хотя бы гастроэнтерологом, — заявил он вслух, продолжая их разговор, словно ординаторская была пустой. — Харпер, прекрати, — выдохнула Лу, проходя мимо стола. Но в её голосе не было раздражения. Только привычная обречённость, вперемешку с чем-то мягким, почти незаметным — то, что замечают только те, кто умеет читать между строк. Микки заметил. Он поднял глаза от контейнера и проводил их взглядом. Харпер смеялся себе под нос, поставив на стол свой контейнер и уже доставая вилку. Лу всё так же хмурилась, но, когда он ненароком коснулся её руки, пробираясь к чайнику, уголок её губ дёрнулся, слишком быстро, чтобы кто-то посторонний мог это заметить. Но не для Микки. Он не мог не уловить этих деталей. Слишком много было прожито на таких же полутонах. Слишком хорошо он знал, как выглядит человек, который не хочет, чтобы знали, но не может не выдать себя. Йен тоже бросил короткий взгляд, и Микки почти физически ощутил, как в воздухе между ними проскочила одна и та же мысль. Да, эти двое теперь точно были вместе. Или почти вместе. Или шли к этому. Но достаточно близко, чтобы уже не скрывать улыбок и взгляда, который задерживался чуть дольше, чем нужно. Это не вызывало осуждения. Наоборот — добавляло странного, почти домашнего уюта в шумную ординаторскую, где на одном столе могли соседствовать салат с тунцом, блокнот и протеиновый йогурт. Жизнь шла. Кто-то влюблялся. Кто-то притворялся, что нет. Телефон в кармане завибрировал. [Йен]: Знаю, что ты ещё не согласился на сегодняшний вечер. Но что ты скажешь на то, чтобы вместе встретить Новый год? Моя семья не сильно любит отмечать, но ужин точно будет [Йен]: Ты мог бы взять Мэнди. Посидим пару часов Микки не сразу ответил. Он положил телефон на колени экраном вниз, словно хотел отсрочить момент, когда придётся что-то решать. Не потому, что не хотел — он хотел. Возможно, даже слишком. Но всё, что происходило между ними в последние дни, было таким хрупким, что любое движение, любое слово, любое «да» могло повлечь за собой что-то, к чему он не был готов. Вокруг всё по-прежнему шумело и двигалось в своём ритме: Джеймс хрустел упаковкой печенья, Тиффани кому-то писала голосовое, вставляя медицинские термины между совершенно неуместными ругательствами, Бритни спорила с Лу насчёт допустимой дозы кофеина в сутки, а Харпер с видом смирения подставлял кружку под льющееся кофе без кофеина. Но даже среди всей этой суеты и гомона, внутри Микки всё было тихо. Удивительно тихо. Он достал телефон снова. Провёл пальцем по экрану, перечитывая сообщения. Йен предложил не свидание. Не встречу с намёками. Не продолжение недавнего разговора, который, по сути, всё уже расставил на места. Он предложил просто вечер. Новый год. Семью. Ужин. И возможность быть рядом без давления. И даже Мэнди. Микки неожиданно улыбнулся. Он знал, что Йен делает это специально. Он знал, как тот умеет замечать важное, даже когда об этом не говорят вслух. Он знал, что за этим приглашением скрывалось больше, чем просто пара часов в доме Боллов. Там было то, что называется принятием. Тем самым, настоящим, которое не нужно доказывать. Он убрал телефон в карман и снова облокотился на спинку дивана, глядя в потолок. Ответа ещё не было, но Йен его уже знал. Время шло, кто-то вставал, кто-то приходил на смену. Микки машинально жевал последний кусочек, не замечая вкуса. Он не чувствовал тревоги, как раньше. Наоборот, внутри поселилась какая-то странная лёгкость. Тёплая. Упрямая. Йен всё так же сидел рядом. Ничего не говорил. Просто был рядом. И это тоже было ответом. На другом конце комнаты Лу рассмеялась — громко, искренне, чуть охрипло, как будто Харпер снова сказал какую-то свою бредовую фразу про «котёнка-педиатра». Тот покраснел, но не отстранился. Остался, склонившись ближе к ней, будто хотел что-то сказать, но не решился. Микки подумал, что, возможно, не так уж важно, когда именно ты решаешься. Важно — как долго ты готов быть рядом, пока другой не будет готов сам. Он снова достал телефон. Пальцы замерли над клавиатурой. Потом медленно набрал, не сдерживая улыбку на лице: [Микки]: Окей. Но с меня десерт. И если твоя семья будет слишком шумной, я ухожу. Он нажал «отправить» и едва заметно выдохнул. Йен не ответил сразу. Только повернулся к нему — на секунду. Не с улыбкой, не с удивлением. Просто с лёгким, ясным взглядом. Как будто услышал именно то, чего ждал. Как будто понял, что для Микки это больше, чем слова.***
В операционной было холодно. Стерильный свет ламп отбрасывал резкие тени, аппаратура мерно пиликала, отсчитывая ритм жизни пациента. В этом пространстве не было эмоций, только точные действия, отточенные до автоматизма. Здесь существовало только сейчас. Микки стоял над операционным столом, сосредоточенный, полностью погружённый в работу. Пациент — мужчина, сорока восьми лет, получивший тяжёлую черепно-мозговую травму после аварии. На снимках — внутричерепное кровоизлияние, отёк мозга, угроза смещения структур. Счёт шёл на минуты. Йен тоже был здесь. Он занимался другой частью операции. Внутренние повреждения — разрыв селезёнки, травмы грудной клетки, сильное кровотечение. Они работали параллельно, каждый сосредоточенный на своём. Без слов. Без лишних движений. Только хирургическая точность, только уверенность в том, что другой справится. Микки вскрывал черепную коробку, осторожно обходя повреждённые сосуды. Йен работал быстро, чётко, координируясь с ассистентами, контролируя кровопотерю пациента. Их движения не мешали друг другу. Ритм был выверен идеально. Микки не смотрел на него, но ощущал его. Чувствовал, как Йен чуть менял положение, подстраиваясь под ситуацию. Как его голос звучал ровно и спокойно, когда тот отдавал команды. Как его руки работали точно и без напряжения, когда тот наклонялся. Когда-то их близость выражалась в другом. В прикосновениях, поцелуях, сжатых пальцах, в дыхании, смешивающемся в темноте. Теперь — в этом. В идеальной слаженности движений. В понимании без слов. В том, что, если бы что-то пошло не так, они знали бы, что делать. И когда через три часа, выйдя из больницы и сев в одну машину, их глаза встретились, Микки осознал, что эти изменения между ними были правильными, потому что сейчас всё так, как и должно было быть.***
Было уже почти шесть часов вечера, когда Микки вернулся домой. Всё время, пока он ехал в машине, из динамиков раздавался возмущённый голос сестры, которая была крайне недовольна тем, что праздник придётся встречать в кругу незнакомых ей — и Микки, раз уж на то пошло — людей. Мэнди не уставала это повторять ровно с того момента, как три дня назад Микки заикнулся о приглашении Йена. И что он только не выслушал от неё за это время. Что он окончательно свихнулся. Что это худшая идея, которая только могла прийти ему в голове. Что она не обязана сидеть за столом с какими-то абсолютно чужими детьми. Что она, чёрт возьми, даже не знает, кто такие эти Кевин и Вероника, и почему их дом вдруг стал официальной площадкой для семейного праздника. А ещё — и это звучало особенно обиженно, — почему он вообще хочет туда ехать. Микки не спорил. Просто слушал. Время от времени сжимал губы в тонкую полоску и глубоко вздыхал, раздражаясь всё сильнее. Он понимал Мэнди, понимал, что у неё есть все основания так говорить, но как же ему хотелось, чтобы она наконец заткнулась. Он поставил машину на привычное место на подземной парковке, приложил чип к двери, и, когда та открылась, на секунду остановился и вдохнул поглубже, мысленно готовясь к очередному эпизоду эмоционального всплеска сестры. Она ждала его около входной двери квартиры, как и сказала в самом последнем голосовом сообщении. Ради этого Микки выслушал четырёхминутную тираду о том, какой он идиот. — Ты опоздал, — сказала она, поднимая глаза от экрана телефона. — Пробки, — бросил он, беря бумажный пакет в другую руку, чтобы достать из кармана ключи от входной двери. Мэнди только недовольно закатила глаза, проходя следом в квартиру. Не успел Микки даже достать из пакета десерты, купленные сегодня во время обеденного перерыва в лучшей кондитерской Чикаго, как сзади раздался голос сестры. — Что это? «Функциональная реорганизация взрослого мозга после травмы: лонгитюдное нейровизуализационное исследование», вот так выглядит твой материал для лёгкого чтения? Умоляю, скажи что ты читаешь это перед сном, чтобы быстрее заснуть, — фыркнула Мэнди, зависнув над планшетом, который Микки забыл утром на барной стойке, и лениво пролистывая статью. — Нет, — отозвался он, не глядя. — Я читал это, чтобы игнорировать тебя, пока ты безостановочно строчила мне сообщения с недовольствами. Он достал коробки из пакета, аккуратно выложил их на мраморную поверхность столешницы. В одной были миндальные тарталетки с ванильным кремом и крошкой из безе, в другой — шоколадный фондан и пирожные с солёной карамелью. Он знал, что именно предпочитает Йен, и надеялся, что его младшие сёстры имеют похожие вкусы. Мэнди, между тем, продолжала листать статью. Теперь уже молча. Только время от времени морщилась, будто от самой идеи, что можно всерьёз интересоваться подобным. Потом вдруг заговорила — как бы между прочим: — Тут пишут, что восстановление после травмы зависит не только от типа повреждения, но и от… «социальной стабильности и эмоциональной устойчивости среды». Это типа если человека кто-то любит — ему проще? — Типа того, — коротко сказал Микки, доставая последнюю коробку с одним эклером с кофейной начинкой внутри и шоколадной глазурью снаружи. — Странно. Я думала, любовь только мешает, — она на секунду задумалась, потом усмехнулась. — Хотя, может, если тебя любят правильно… Он замер. Рука, потянувшаяся к пакету, застыла в воздухе. Он услышал в её голосе что-то другое — не насмешку, не злость, не привычную браваду. Что-то, что звучало как слабый вопрос, на который она не рассчитывала получить ответ. — Бывает и правильно, — отозвался он тихо. Мэнди не ответила. Несколько секунд в комнате висела напряжённая тишина, нарушаемая только слабым гудением холодильника и редкими шорохами обёртки, которую Микки скомкал и бросил в мусорное ведро, перекладывая эклер на тарелку и двигая его ближе к Мэнди. — Ты, значит, веришь в это? — спросила она чуть позже, всё так же не поднимая головы. — Во всю эту хрень. Что любовь может что-то изменить в человеке. В голове. В жизни. — Я верю в то, что всё равно хуже уже не станет, — Микки пододвинул коробки ближе к краю, проверил на них скотч. — А если станет — хотя бы будет кому рядом постоять, пока ты горишь. Он говорил спокойно. Почти равнодушно. Но в голосе слышалось что-то, что Мэнди не слышала раньше. Или просто не замечала. Это не был пафос, не попытка оправдаться или убедить её. Это было тихо и честно. Как признание. Как констатация. Мэнди поставила планшет обратно на барную стойку. Закрыла крышку. Потом подошла к нему, не приближаясь слишком близко — просто чтобы установить цепкий зрительный контакт. — А если ты ошибаешься? — спросила она. — Ошибаюсь — значит, исправлюсь. Но лучше уж ошибаться с ним, чем быть правым в одиночестве, — он пожал плечами. — Устал быть правым. Это, знаешь ли, не очень продуктивно. Она молча кивнула, и Микки уловил, как в её глазах что-то дрогнуло. Возможно, она поняла, что он не играет. Не строит очередную иллюзию. Он делает шаг туда, где может быть больно. Сознательно. — Тебя эта статья зацепила? — спросила она, кивая в сторону планшета. — Немного, — признался он. — Я работал над похожим проектом в Мичигане. Там был парень — после аварии, с тяжёлым повреждением левой височной доли. Ему говорили, что он не сможет говорить связно. А он начал проговаривать слова заново. Потому что рядом была сестра, которая каждый день его слушала. Даже когда он лепетал чушь. Мэнди вскинула бровь. — Серьёзно? — Абсолютно. Он не говорил «да» или «нет», он говорил «сюда» и «не туда». Это было нелогично, но с его сестрой — работало. У них был свой код. Мозг подстроился. Он стал другим, но функциональным. И ему этого было достаточно. Мэнди отступила на шаг, глядя куда-то в сторону, будто пытаясь представить, как это — говорить неправильно, а тебя всё равно понимают. Потом тихо сказала: — Страшно ведь, да? Что ты не можешь контролировать, как именно всё срастётся. Как изменишься. Что от тебя останется. — Страшно, — кивнул он. — Но ещё страшнее — не измениться совсем. Мэнди глубоко вдохнула, отвернулась и потянулась за своей курткой. — Ну что. Поехали, пока я не начала сомневаться. Хотя бы в одном я хочу быть уверена сегодня — что эта кофейная хрень тебе не достанется, — она взяла руками эклер с тарелки и скользнула мимо Микки к двери. Микки только усмехнулся и покачал головой. Он подхватил коробки, взял пальто и направился следом. И в тот момент, когда за ними захлопнулась дверь, ему показалось, что эта статья останется с ним надолго. Потому что теперь он знал точно: перестраиваться можно. Если рядом кто-то, кто знает, как звучит твоё «не туда».***
Они подъехали к дому чуть позже семи. На улице уже стемнело, но окна на первом этаже светились тёплым светом: приглушённым, рассеянным, будто внутри дома был не шумный семейный вечер, а что-то тише, почти камерное. Дом был красиво украшен, и мягкое мерцание фонариков подсвечивало ступени. Снег в Чикаго в этом году лежал плотным слоем, и при каждом шаге ботинки хрустели, оставляя чёткие следы. Микки шёл первым, с коробками десертов в руках, Мэнди — на полшага позади, закутавшись в пальто до ушей. Она не задавала вопросов. Не бросала реплик. Но он чувствовал её напряжение — в том, как она поджимала плечи, как с силой вонзила ногти в ремешок сумки. Он не стал звонить в звонок. Йен открыл дверь ещё до того, как Микки дотянулся до кнопки. — Привет, — сказал он. Голос спокойный, взгляд внимательный. Он выглядел уставшим, но собранным. На нём был тёмный свитер, слегка закатанные рукава, и он пах чем-то пряным. Микки очень сильно захотел его поцеловать, но не был уверен в том, подходящий ли сейчас момент. Поэтому он просто облизнул губы, коротко кивнул и прошёл внутрь. Мэнди задержалась на пороге, окидывая Йена быстрым взглядом с головы до пят. — Привет, — отозвалась она. Без улыбки. Йен кивнул ей в ответ и сделал шаг в сторону, пропуская. — Рад, что ты пришла. — Я всё равно была голодная, — буркнула Мэнди и быстро переступила порог, даже не стряхнув снег с плеч. Они прошли вглубь дома. Просторная гостиная встречала теплом и запахами — смесь выпечки, цитрусовых и чего-то мясного. В углу стояла ёлка, не слишком нарядная, но уютная — игрушки вразнобой, мишура, немного перекошенная звезда на верхушке. В воздухе висело лёгкое гудение — приглушенные голоса из кухни, работающий телевизор и одновременно с ним аудиосистема. — Можете пока пройти в гостиную, — сказал Йен, принимая коробки из рук Микки. — Ви на кухне, Кев ищет штопор уже минут двадцать. Девочки наверху, клянусь, они прямо сейчас высматривали вас в окно. Мэнди села в кресло, не снимая пальто. Осмотрелась. Зацепилась взглядом за фотографии на стене — семейные, искренние. Йен с Ви и Кевом, девочки в одинаковых пижамах, пирог с надписью «наконец-то пятница» и живые кадры, как будто их сделали без предупреждения. — У вас тут так… по-домашнему, — сказала она. Микки бросил взгляд на сестру. В груди поселилось знакомое чувство, которое он ощущал данным-давно, ещё в детстве, когда мама была жива. Именно то место, не так далеко от того, где они сейчас находились, он мог назвать самым настоящим домом. Его поразило то, насколько хорошо он чувствовал себя здесь, в совершенно незнакомой обстановке с незнакомыми людьми. — Мама говорит, что уют — это не стиль, а количество носков на полу. Здесь их обычно много. В этот момент в гостиную вышла Вероника. Высокая, яркая, с серьгами, отбрасывающими блики от света, и выражением лица, от которого сложно было понять, сейчас она засмеётся или взорвёт комнату. — Ну наконец-то, — сказала она, приложив ладони друг к другу на уровне груди. — Йен, ты явно не хочешь, чтобы я прямо сейчас начала третировать твоего красавчика, но я просто не могу устоять. Йен не успел ответить — она уже подошла ближе. — Ты — Микки? — спросила она и не дожидаясь ответа, потянулась к нему с объятиями, но вовремя остановилась. — Я не из тех, кто навязывается. Но ты очень подходишь под описание: хмурый, красивый и держишься, как будто вот-вот сбежишь. Микки кивнул, искренне улыбнувшись. Он не мог устоять перед этой милой и очаровательной женщиной, поэтому раскрыл руки, давая понять, что совсем не против объятий с ней. — Вероника, — представилась она, притягивая его к себе. — Я обещала Йену быть «ненавязчивой и не слишком странной», но тебе ничего не обещаю. — Микки, — сказал он, как только они разорвали объятия. — Но не думаю, что мне нужно представляться. Он бросил быстрый взгляд на Йена, чтобы увидеть, как покраснели его уши. — А ты, должно быть, сестра Микки — Мэнди? — повернулась Вероника к Мэнди. — К сожалению, да, — пошутила та и все они рассмеялись. — Приятно. Надеюсь, ты не из тех, кто считает зимние праздники заговором капиталистов. Хотя, если да — я поддержу тебя в этом вопросе. Я тут ради десертов и вина. — Тогда у нас общий интерес, — фыркнула Мэнди, и уголки её губ непроизвольно подпрыгнули вверх. — Ну, кроме вина. Видимо, никто в их семье не мог устоять перед очаровательными женщинами в милых фартуках. — А? — нахмурилась Вероника, а потом понимающе улыбнулась. — Понимаю, детка. Я сама прошла через это. И хотя это было давно, такое ощущение, что только вчера. Микки не ожидал, что Мэнди расскажет о своей беременности или хотя бы намекнёт, поэтому рассчитывал на любую реакцию, кроме той, что сестра расслабится и продолжит диалог о её нынешнем положении с едва знакомой женщиной. Мэнди поднялась с кресла и последовала на кухню за Вероникой, которая обещала ей что-то показать, и Микки, воспользовавшись этим, приблизился к Йену, проводя тыльной стороной ладони по мягкой ткани его свитера. — Ты очень храбрый, — сказал Микки, прислоняясь своим телом к телу Йена. — Я знаю, что для тебя значит семья, поэтому даже не могу описать словами, что я чувствую, находясь здесь. — А ты очень красивый, — ответил ему Йен, опуская взгляд на пальцы Микки, которые через секунду накрыл своей ладонью. — Особенно когда волнуешься. У тебя вон пальцы подрагивают. — Не подрагивают. — Подрагивают, — улыбнулся Йен, продолжая спорить. — Иди ко мне. Микки не заставил себя ждать. Он подался вперёд, и их губы встретились в тихом, спокойном поцелуе — без резких движений, без суеты, будто они оба знали: у них есть время. Поцелуй был мягким, почти ленивым, с долей улыбки, с тем тёплым напряжением, которое появляется, когда двое не стремятся доказать что-то друг другу — только почувствовать. Йен притянул его ближе, ладонью скользнув по спине. Микки ответил на прикосновение, вцепившись пальцами в его бедро — крепко, почти требовательно, и при этом всё равно — нежно. — Знаешь, что я сейчас подумал? — выдохнул Йен, отстраняясь на долю секунды. — Что я невыносимо хорош в рубашке? — шепнул Микки, не открывая глаз. — Что я бы хотел провести с тобой не только этот праздник, но и все остальные. Микки открыл глаза. На его лице не было ни шутки, ни усмешки. Только тишина и ясное, почти обидчиво-честное: — Тогда просто… не исчезай. Йен кивнул. Одним коротким движением, с той самой уверенностью, которая у него появлялась только в моменты полной отдачи. — У вас там губы ещё не опухли? — спросила Ви, заглядывая в гостиную. К общему удивлению, парочка не предприняла попыток скрыть то, что происходило здесь до её прихода. Йен даже крепче сжал пальцы на талии Микки. Ви улыбнулась и махнула рукой. — Проходите на кухню, еда почти готова. У нас всё по-простому. Как скажешь — так и будет. Никто не заставляет, никто не лезет. Ну, кроме меня. Я лезу, но с любовью. Микки мельком глянул на Йена. Их взгляды пересеклись — и в этом коротком взгляде было всё. И тревога, и неловкость, и благодарность. Йен чуть кивнул, будто говоря: всё под контролем. Микки едва заметно кивнул в ответ. А потом они пошли на кухню — туда, где их уже ждала еда, гремела посуда, и пахло чем-то, от чего на душе стало спокойно. Ужин закончился не шумно, но тепло — с разговорами, смехом, и даже с парой игривых пикировок между Мэнди и Кевином, который, как оказалось, был мастером в том, чтобы заставить людей чувствовать себя «своими» за пять минут. Девочки щебетали друг с другом, а Ви то и дело выходила из-за стола, чтобы проверить, не забыла ли она поставить что-то в духовку. Перед десертом Йен подмигнул Микки и почти незаметно кивнул в сторону задней двери. Они оба встали, обмолвившись о свежем воздухе, и вышли во двор — в тот самый, освещённый мягкими гирляндами, где в углу валялась лопата и лежала кучка снега, заготовленная, по-видимому, для завтрашней снежной битвы. Йен закурил первым и протянул сигарету Микки. Он взял её и подкурил от его огня, вдохнул — и на секунду прикрыл глаза, позволяя себе расслабиться. — Знаешь, — сказал Йен, немного склонив голову к его плечу. — Это было чертовски странно, но от этого не менее приятно. — О да, лучше и не скажешь, — ответил Микки, выпуская дым в сторону улицы. — Я рад, что ты был сегодня здесь, — усмехнулся Йен. Микки повернулся к нему. Йен уже ждал — и они встретились в поцелуе. Такой же мягкий, как тот, что был в гостиной, только теперь — чуть более жадный. На фоне зимнего воздуха с ладонями холодными от погоды и сердцами, стучащими в унисон. Микки прижался ближе. Его пальцы скользнули под свитер Йена, к пояснице, туда, где кожа была тёплой. Он не собирался отпускать. Не хотел. Не сейчас. — Фу, вы могли бы и подальше отойти, — раздался голос за спиной, и они резко обернулись. Мэнди стояла на ступеньке, прислонившись к деревянной балке, кутаясь в пальто. — Ты же видела, что мы ушли вдвоём, так что могла бы предположить, чем именно мы будем заниматься. Йен тут же выпрямился. — Может, тебе не стоит находиться здесь? Табачный дым и всё такое, — сказал он, глядя прямо на неё. Мэнди чуть заметно улыбнулась. — Нет, всё в порядке. Мне страшно хочется курить, но от табачного дыма немного подташнивает, так что это странным образом помогает бороться со старой привычкой, — сказала она и спустилась чуть ниже. Микки был удивлён таким её поведением. Он не ожидал, что сестре будет так легко вести непринуждённый разговор с Йеном о чём-то, не касающимся работы, или смотреть на то, как они обнимаются, стоя около крыльца. На секунду между троицей повисло молчание, но потом Йен нарушил тишину: — А с работой как? Не будет ли тебе слишком тяжело? — поинтересовался он. — Да что с тобой не так?! — вспыхнула Мэнди в секунду. — Почему тебе не плевать? Мы не друзья. Микки повернулся на неё всем телом, убрав руку со спины Йена. — Мэнди, — предупреждающие сказал он. Голос был низким и строгим. Ему очень не хотелось ругаться с сестрой, но так разговаривать с Йеном он не позволит. — Не веди себя как стерва. Он просто заботится. Это не повод нападать. Сестра поджала губы и, поправив выбившийся локон волос, отвернулась в сторону, как будто хотела уйти, но потом резко передумала. — Ты прав. Прости, Йен, — сказала она, не поднимая взгляда. — Мэнди хотела продолжить учёбу до того, как… ну, узнала, поэтому эта тема немного болезненна для неё. Дело не в тебе, — объяснил Микки, делая затяжку и размещая руку там же, где она была до того, — на талии Йена. — Я всё же рискну спросить: а почему ты не можешь учиться? Возможно, тебе даже разрешат продолжить, а не начинать заново, если объяснить им ситуацию. — Мы с Мэнди… — начал Милкович, предполагая, что сестра не захочет объяснять. — Я расскажу, — перебила она. — Мы учились в Мичигане, а я не хочу и не могу туда вернуться. У меня там никого нет, а одной, с ребёнком, в чужом городе и без семьи — это слишком. Придётся оставить мечту о карьере врача ещё на пару лет, хотя бы пока малыш не пойдёт в детский сад. У Йена напрашивался такой очевидный вопрос, — это было видно по его глазам — поэтому Микки поспешил ущипнуть его за кожу спины, и тот вовремя прикусил губу. — Но ведь не обязательно переезжать. В Чикаго есть прекрасный медицинский университет, я сам там учился. У меня остались там знакомые, я могу поговорить с ними о твоей ситуации, если хочешь, — предложил Йен. — Спасибо, но… — Почему? Это прекрасная идея. Ты останешься здесь, рядом с Микки. Если что, мы поможем с ребёнком. Ты выучишься и осуществишь мечту. В этот момент оба Милковича потеряли дар речи, смотря широко раскрытыми глазами на Йена и не веря в то, что он сейчас сказал. Мэнди не могла поверить в то, что предложенное им будущее может оказаться реальностью. А Микки… он не мог осознать фразу: «Мы поможем с ребёнком». — Ты… ты серьёзно? — первой заговорила Мэнди. Голос её был тоньше обычного, срывался на удивление, будто она не знала, смеяться ей или плакать. Йен кивнул, не отводя взгляда. — Абсолютно. Мне не сложно и все от этого в выигрыше. — Я даже и не знаю, как тебя благодарить. Спасибо огромное, — сказала она немного застенчиво, как будто ей стало стыдно за сказанное несколько минут назад. — Не нужно, всё в порядке, — улыбнулся Йен и перевёл взгляд на Микки. Он уже смотрел на него, и в этом взгляде было всё: и благодарность, и нежность, и лёгкое ошеломление от того, как стремительно расширяется их общий мир. — Мэнди, — позвал её Микки, не отводя взгляда от зелёных глаз, — мы сейчас будем много и неприлично целоваться. Если ты не хочешь… — Уже ушла! — смеясь, бросила она, а затем взбежала по ступенькам и скрылась за дверьми. Микки чуть подался вперёд, и Йен мгновенно отозвался — каждое движение между ними уже давно было выучено телом наизусть. Их губы встретились в поцелуе — сначала мягком, как проба, как молчаливое «можно?», а затем — глубоком и жадном, точно сдерживать себя больше не было никакой необходимости. Йен потянулся ближе, схватил Микки за ворот пальто, притянул к себе с той самой уверенностью, от которой у Микки перехватывало дыхание. Он ответил без промедления, чуть приоткрыв губы, позволяя поцелую углубиться. Его ладони скользнули по бокам Йена, нащупали изгиб спины, сжали крепко, словно желая заякорить — оставить его рядом, на этом крыльце, в этом моменте. Йен целовал его будто впервые, будто в первый раз касался того, что было священным, — не торопясь, но требовательно. Их ритм был разным: то стремительным, почти голодным, то неожиданно замирающим — в коротких вдохах, в касаниях носов, в сбивчивом дыхании. Снег медленно оседал на плечи и волосы, но ни один из них не замечал холода. Только тепло — от губ к губам, от пальцев к шее, от дыхания, смешивающегося между ними. Микки чуть отстранился, тяжело дыша, но не отпуская его: — Прекрати, или я забуду, что мы не одни в этом доме, — прошептал он, прижимаясь лбом к Йену. — Я только начал, — хрипло ответил тот и вновь поймал его губы — настойчиво, с нажимом, словно хотел оставить следы поцелуев не только на коже, но и глубже — под кожей, в памяти, в самом сердце. Микки застонал в этот поцелуй — негромко, но с той самой нотой, которая говорит: ты мой. Его пальцы скользнули к бёдрам Йена, сжали через джинсы, и он почти не сдержал дрожь от этого прикосновения. Они целовались, пока не начали задыхаться. Пока не стало ясно: ещё секунда — и они забудут, где находятся. И только тогда Микки с трудом оторвался, прижавшись лбом ко лбу Йена. — Ну всё, — выдохнул он. — Я официально мёртв. — Мёртв, но счастлив, — усмехнулся Йен, обвивая его руками. — А теперь пошли внутрь. Иначе нас найдут здесь в снегу, без сознания и с подозрительно счастливыми рожами. Микки остановил его, прижав руку к груди. — У меня для тебя кое-что есть. — Вот чёрт, ты приготовил подарок? А я ничего не купил, — спохватился Йен. — Нет-нет, это не то что бы подарок. И я не знаю, как ты к этому отнесёшься, но… — Микки замялся. Йен должен был знать, потому что это его семья. Да, семья, которую он потерял в пожаре, но не всю. Микки достал из внутреннего кармана пальто конверт, который распечатал ещё вчера, чтобы наверняка знать результаты, и протянул его Йену. — Что это? Какой-нибудь сертификат? Йен посмотрел на конверт с удивлением, аккуратно взял его двумя пальцами, будто чувствовал, что внутри — не просто бумага, а что-то важное. Что-то, что может изменить многое. Он посмотрел на Микки, потом снова на конверт. Медленно, почти не дыша, открыл его и вытащил лист. — Твоя мать не погибла тогда в пожаре — она выжила, а через несколько месяцев родила дочку, твою сестру, — произнёс Микки, как только Йен пробежался глазами по написанному на бумаге. — Дебора Гарсия? — произнёс он еле слышно. — Так значит… — Да. У тебя есть сестра и племянница, а скоро будет ещё одна или один, — Микки протянул руку, чтобы пригладить волосы Йена и заправить их ему за ухо. — Но как? Почему? Ты… — Я начал подозревать это ещё давно, но после того, как мы съездили на кладбище, всё как будто встало на свои места. Я попросил Чеда об услуге, и он сделал тест-ДНК, — объяснил Микки. — Я не хотел влезать, прости меня, но я не мог по-другому. Это твоя семья и ты имеешь право знать. — Микки, я… спасибо, — Йен приблизился, прижался лбом к его лбу, их дыхание смешалось. — Ты — лучшее, что случилось со мной. Свет из окна падал на них мягко, подсвечивая очертания силуэтов. И где-то внутри дома кто-то уже звал к десерту, но они не торопились. Потому что в эту минуту между прошлым и будущим стояли они — двое, нашедшие друг друга в хаосе, и в первый раз за долгое время — на пороге чего-то нового. Настоящего. — Пойдём в дом? А то ещё правда съедят твой любимый шоколадный фондан, — сказал Микки. — С тебя половина. — Ни за что, — фыркнул он в ответ. — Я делю с тобой всё, кроме шоколада.
