Влюблённым предоставляется лечение

      

«Я не знаю, как жить правильно.

Но я знаю, как не хочу жить.

И, может, этого уже достаточно,

чтобы начать.»

             Микки нервно постукивал пальцами по столешнице, то и дело бросая взгляды на дверь. Его нога подрагивала, периодически задевая деревянную ножку стола, и каждый раз пустая чашка с блёклыми кофейными разводами звенела в ответ, возвращая его в реальность — в это слишком тихое, слишком выдержанное кафе.              Он ждал юриста. Того самого, который никогда не спешил и опаздывал с таким спокойствием, цепляя на лицо выражение невозмутимости, словно то было частью имиджа. Как будто Джереми мстил Микки за две недели неопределённого молчания и игнорирования телефонных звонков, во время которых Милкович пытался собраться с мыслями и духом.              В конце концов, когда Микки решил, — или, по крайней мере, сделал вид, что решил — что будет делать с сетью кофеен, с сегодняшней встречей и со всей своей жизнью в целом, он назначил встречу. Изначально они планировали обговорить всё в офисе Джереми, но Микки отказался. Хотелось нейтральной территории. Ради спокойствия. Или его видимости.              Дверной колокольчик, наконец, дрогнул, и Микки даже не поднял глаза — просто знал: это он. Джереми вошёл, как будто весь мир его ждал, задерживая дыхание. Без спешки, с идеальной осанкой и видом человека, который не опаздывает, а эффектно появляется.              — Микки, — произнёс он с лёгкой улыбкой. — Прости за задержку. Пробки. Понимаешь…              — Конечно, — спокойно ответил Микки, не меняя позы.              Юрист достал папку, аккуратно положил её на стол, заказал кофе, будто они здесь обсуждают покупку машины, а не будущее бизнеса с не самой чистой репутацией.              — Ты сказал, что принял решение, — сказал он после театральной паузы. — Чувствую, с тобой мы сработаемся гораздо быстрее, чем с твоим отцом. Царствие ему небесное…              — Принял, — коротко ответил Микки, поскольку не хотел комментировать вторую часть, выдерживая небольшую паузу. — Я оставляю бизнес. Кофейни — да. Всё остальное — нет. Все, кто участвовал в старых схемах, больше не работают со мной. Будут уволены все, включая мойщиков посуды и уборщиков. Все, кто имел даже отдалённое отношение к этому.              На секунду лицо Джереми будто зависло — взгляд стал тусклым, словно его перегрузили. Потом он медленно выдохнул, как будто стал свидетелем богохульства.              — Микки… — он положил ладонь на папку, словно пытался успокоить саму бумагу. — Ты же понимаешь, что разрушаешь то, что строилось годами? Твой отец…              — Царствие ему небесное, — машинально вставил Микки, передразнивая юриста, не в силах себя остановить. Но и не то, чтобы он пытался это сделать.              Джереми наклонился ближе к столу и зашептал, а глаза его недобро блеснули, напоминая одержимого в этот момент.              — Именно! Гений. Архитектор целой системы. Это не просто кофейни — это идеально отлаженный механизм! Логистика, подставные бухгалтерии, доверенные лица. Деньги из оборота проходили через витрины, даже не оставляя запаха. А сейчас ты что? Откроешь честную кофейню с пирожными и милыми табличками?              — Да. И ты — больше не будешь частью этого, — ответил Микки. Его голос оставался ровным. Даже слишком.              — Что?! — Джереми вздрогнул всем телом. — Ты хочешь меня уволить?              — Технически, ты никогда на меня не работал. Ты работал на моего отца. Я займусь переоформлением всех документов, найду человека, который поможет мне сделать так, чтобы сеть начала свою жизнедеятельность заново, а людям, работающим там, не приходилось отмывать руки и совесть.              Юрист молчал. Потом прошептал почти с мольбой:              — Ты правда думаешь, что сможешь вести бизнес «чисто»… с этой фамилией? В этом городе? Люди не дадут тебе забыть, чьим ты был сыном.              — Не забудут. И всё равно придут за кофе, если он будет хорошим, — Микки пожал плечами. — А если нет — их проблемы. Не забывай, что доверие Терри — такая же несуществующая вещь, как его налоговая декларация. Он никому не доверял. Даже тебе, Джереми. И кто, как не ты, знает, что значит — «не доверять», особенно в таком бизнесе, как этот.              Юрист сглотнул. Они оба прекрасно знали, о чём толкует Микки.              Его руки дрожали, но он пытался держать лицо, как человек, которого предали не просто делом, а верой.              — Он бы этого не допустил. Терри… он бы…              — Да знаю я, — прервал Микки, отмахиваясь. — Именно поэтому его больше нет.              Он бросил несколько купюр на стол, не дожидаясь счёта, и поднялся.              — Думаю, это наша последняя встреча. Прощай, Джереми.              Он вышел, не оглядываясь. Джереми остался сидеть, глядя на пустую чашку напротив, будто в ней можно было что-то изменить.              — Царствие ему небесное… — тихо сказал он, почти с любовью. — Мы ещё посмотрим, кто кого похоронит.              На улице пахло весной, даже если сейчас был январь, а под ногами лежал снег. День выдался ясным, но после этой встречи в нём не было ни лёгкости, ни свежести. Только обнажённость. Город казался слишком шумным, слишком реальным. Как будто кто-то снял плёнку, которую раньше неосознанно держал перед глазами.              Микки провёл рукой по лицу. Щетина царапнула ладонь. Он не чувствовал ни злости, ни удовлетворения. Скорее — онемение. Как после затяжного боя, в котором ты вроде бы остался стоять, но не уверен, на чём именно держится твой позвоночник.              Он добрался до машины, почти на автомате. Сел, захлопнул дверь, уткнулся лбом в руль. Не опустошение — нет. Оно бы пришло позже. Сейчас внутри него было что-то другое — тяжёлое, вязкое, похожее на гудение, когда ты только что вынырнул из воды и у тебя заложены уши.              Микки знал: это ещё не конец. Всё самое сложное только начиналось. Сегодня — Джереми. Завтра — ещё кто-то. Очистить бизнес от грязи, от старых привычек, от людей, которые работали не на доброе имя, а на систему, — это было как вручную вытаскивать гвозди из стен, вбитые туда отцом, пока тот смеялся тебе в лицо. Царствие ему небесное, да. Пошёл на хуй.              Он выдохнул и взял телефон.              — Эй, — откликнулся Йен после первого гудка, и от одного его голоса в груди всё чуть всколыхнулось. Словно с самого утра он держал кость поперёк сердца, и только сейчас она начала растворяться.              — Ты ещё с Дебби?              — Ага. Мы тут спорили, кто из нас более упрямый — я или она.              — Спорим, что ты? — невесело отозвался Микки.              Йен, видимо, считав его настроение и сразу же перестроившись, спросил:              — Ты в порядке?              Микки смотрел вперёд, на безоблачное небо через лобовое стекло автомобиля. Он зарылся пальцами в волосы и сжал корни.              — Нет. И не должен быть, — сказал он на выдохе. Он знал, что Йен хочет что-то сказать, но не может, так как не знает деталей. — Ты освободился? Встретить тебя?              — Да. Дебби спешит в садик, чтобы забрать Френни. Так что я почти готов.              — Тогда до скорого.              Микки отключился и положил телефон на пассажирское сиденье. Машина тронулась с места плавно впервые за всё утро. Он не включал музыку, не смотрел на прохожих. Дорога пролетала в окнах, как фон, как чужая жизнь, которой он больше не касался.              Он думал о том, как странно ощущать, что ты стоишь на пороге чего-то нового, и при этом чувствуешь себя так, точно по тебе проехались те же колёса, на которых ты едешь сейчас. Усталость была не от встречи. И не от Джереми. От всего этого прошлого, в котором он до сих пор находился — даже если не хотел.              Микки остановился возле кафе, где проходила встреча новообращённых брата и сестры. Йен сел в машину и захлопнул за собой дверь. Он осторожно бросил взгляд в сторону, не решаясь податься вперёд для их обычного ритуала приветствия — целомудренного поцелуя. Он знал, что случилось, но не знал, как об этом говорить. В машине пахло кофе, сигаретами и чем-то металлическим, знакомым. Микки смотрел прямо перед собой, пальцы всё ещё лежали на руле — напряжённые, белые в суставах.              — Домой? — спросил Йен, осторожно, как будто боялся спугнуть что-то хрупкое.              — Не хочу домой. Там… слишком тесно.              Йен слегка кивнул. Он тоже не спешил возвращаться — не потому, что дома было плохо, а потому, что знал: у Микки бывает тишина, которую нельзя вытеснить разговорами. Её нужно выдержать.              — Может, покатаемся? — предложил он тихо.              — Поехали к озеру Мичиган, — ответил Микки, почти сразу. — Хочу просто смотреть на воду. Она всегда меня успокаивает.              Город проплывал мимо них — шумный, равнодушный, с рекламными щитами, где обещали счастье в кредит, и пешеходами, вечно спешащими не туда.              Когда они добрались до озера, солнце уже спускалось к линии горизонта, из-за чего вода блестела. Они подошли к небольшим бетонным ступеням, Микки опустился первый и достал из куртки пачку сигарет, подкурил и передал одну Йену.              Йен молчал, давая Микки столько времени, сколько ему было нужно, но тот заговорил почти сразу.              — Я его ненавидел, — сказал он. Тихо. — Всю жизнь. И боялся. Он мог одной фразой вышибить из меня всё. Смысл, волю, силу. А потом дать пятьдесят баксов на карманные и сказать, что я неплохо сдал тест в школе. Я жил на этих пятидесяти долбаных баксах месяцами. Питался этим «неплохо», как будто оно что-то значило. Заискивал и прыгал на задних лапках как собака, жаждущая внимания своего хозяина, — Микки сделал паузу, чтобы вдохнуть и выдохнуть сигаретный дым. — Мне нужен был отец, а не мешок с деньгами. Я много раз попадал в передряги, дрался, чем «позорил» его. Так он говорил. А потом во мне словно что-то оборвалось — я стал совершенно другим: тихим и закрытым. Поставил цель: съебаться из этого дома ужасов как можно скорее. И у меня получилось. Он всегда рушил мою жизнь всеми возможными способами и даже после смерти продолжает это делать. Я уверен, что если он сейчас меня видит, то ржёт, надрываясь от смеха, и говорит, что я это заслужил.              Микки с силой сжал пальцами фильтр сигареты, выдыхая дым. Йен протянул руку, укладывая ладонь на обтянутое джинсами колено, предчувствуя, что тот оттолкнёт её, не готовый к физическому контакту, но Микки не сделал этого. Наоборот, он накрыл руку Йена своей и продолжил говорить.              — Эта сеть кофеен… Я тебе уже говорил, что через неё Терри отмывал деньги за наркотики. Там всё было устроено так, что даже налоговая бы позавидовала. Люди, которыми он управлял до сих пор там работают. Я смотрю им в глаза, а они видят во мне его. Не меня — его. Словно я должен быть таким же. Сильным, хладнокровным, расчётливым. Но я не он. И я не хочу быть им. Я хочу просто… жить нормально. Без страха. Не хочу ставить на кон всё, что у меня есть, даже лишней тысячи в кармане, даже если тысячи — это сотни тысяч.              Он замолчал, устремляя взгляд на воду. Почему-то именно сегодня озеро не хотело применять свои успокаивающие чары, и Микки был готов выть из-за этого.              — Я сказал об этом Джереми сегодня. Что уволю всех. Что переоформлю всё на себя. Что сделаю всё настолько прозрачно, насколько это возможно. А потом их можно будет продать и забыть, как страшный сон.              Йен тихо вдохнул.              — Он взбесился?              Микки улыбнулся и повернулся, чтобы встретиться взглядом с Йеном. Этот вопрос подействовал на него успокаивающе.              — Он был на грани того, чтобы расчехлить иконку с ликом Терри и начать молиться. Но да, взбесился. Очень по-высококультурному.              Йен улыбнулся в ответ, понимая, что атмосфера между ними стала чуть менее напряжённой.              — Но в этом есть и хорошая сторона. Ты акционер нашей больницы, а значит можешь влиять на важные решения, и я не знаю человека, который бы лучше подходил для этой должности, чем ты, Микки.              Микки скривился.              — Если я когда-нибудь начну говорить про «ценности бренда» и «инвесторскую привлекательность» — прибей меня. Или хотя бы спихни с лестницы.              Йен рассмеялся тихо, и в этот момент ветер с озера утих, как будто даже он захотел дать им немного покоя. Воздух наполнился прохладой и тишиной, но в ней уже не было той тревожной остроты. Она словно смягчилась между ними, на этом месте, в этих словах, в этой поддержке, которая не требовала ничего взамен.              Микки с минуту просто смотрел вперёд, в темнеющее небо над водой, и потом повернулся к Йену.              — А ты? — спросил он. — Как прошла встреча с Дебби?              Йен чуть удивлённо поднял брови, будто не ожидал, что разговор может переключиться на него. Но Микки смотрел внимательно — не из вежливости, а потому что правда хотел знать.              — Странно, — честно ответил Йен. — Странно, потому что она смотрела на меня, как на человека, которого уже знала тысячу лет, а я пытался разглядеть в ней что-то знакомое. И не находил. До тех пор, пока она не рассмеялась. Тогда… что-то щёлкнуло. Не знаю, как объяснить.              Микки улыбнулся, представляя в голове, как Дебби болтала обо всём на свете с Йеном так, точно они никогда не расставались на целую жизнь.              Йен продолжил:              — Мы пили отвратительный кофе, и она всё время говорила, что не верит. Что не понимает, как это вообще возможно — то, что она чувствует частичку себя во мне. Я сказал, что сам пока не до конца осознал. Она… не такая, как я думал.              Он сделал паузу, вздохнул.              — И всё равно… было ощущение, что это важно. Даже если мы никогда не станем близки. Даже если не будем видеться часто. Просто… знать, что где-то в этом городе есть человек, с которым ты связан не дружескими отношениями, а родственными.              Микки кивнул. Он взял руку Йена в свою и переплёл их пальцы.              — Она тебе понравилась?              Йен улыбнулся.              — Да. По-своему. Она странная, громкая, немного дерзкая. На тебя похожа. Она рассказала мне про своё детство, что нашей матери уже давно нет в живых. Оказывается, она бросила её почти сразу после рождения — что, в принципе, не удивительно, учитывая то, какой была Моника. Мы договорились встретиться на следующей неделе, я хочу познакомить её с семьёй, а потом сам наведаюсь к ним в гости.              Микки хмыкнул.              — Чувствую, что Вероника сойдёт с ума от счастья.              Они оба рассмеялись — спокойно, тихо, искренне. Смех между ними ощущался, как шерстяной плед, который лёг на плечи, приглушая остатки холода. И в этот момент всё будто немного сдвинулось. Не в смысле «исправилось», нет. Но стало возможным. Жизнь с её хаосом, болью, недосказанностями вдруг стала казаться не таким уж неподъёмным грузом, если нести его вдвоём.              — Спасибо, что приехал со мной, — сказал Микки почти шёпотом.              Йен не ответил сразу. Он просто притянул их руки к губам и оставил поцелуй на тыльной стороне ладони Микки.              — Спасибо, что позвал, — лёгкая улыбка коснулась губ с лёгким вкраплением веснушек, а потом он приоткрыл рот, чтобы сказать ещё кое-что важное: — Я… нашёл психотерапевта.              Микки медленно повернул голову, чтобы посмотреть на него. Несколько секунд просто смотрел, не моргая, будто пытался прочитать между словами — не шутка ли это, не проверка. Но по лицу Йена было ясно: всё серьёзно. Коричневые крапинки около зрачка переливались в последних лучах солнца.              —Уверен? — спросил он наконец. Голос был тихим, как шелест травы на берегу.              Йен кивнул, сдержанно, но уверенно.              — Уверен, — повторил он. — Я долго думал. Про нас, про меня, про всё, что я в себе не хотел замечать. Я не хочу… растрачивать себя на всех вокруг. Хочу сосредоточиться на самом важном — на себе, тебе и нас.              Микки мягко улыбнулся и протянул руку, чтобы убрать локон рыжих волос, с которым не переставал играть ветер, а затем наклонился и соединил их губы. Отстранившись секундой позже, он прикоснулся своим лбом ко лбу Йена и тихо выдохнул через нос небольшой смешок.              — Я так тобой горжусь.              Он распахнул глаза и чуть откинулся назад, чтобы иметь возможность смотреть на Йена — по-настоящему, открыто, не пряча ни одного своего чувства. Его пальцы лежали у Йена на щеке, словно не хотели отпускать этот момент.              Йен не отводил взгляда. В глазах у него не было страха. Только искренность, спокойствие и уверенность в себе, которая приходит только с поддержкой близкого человека. Как будто только сейчас он понял, что готов сделать шаг вперёд и попрощаться с прошлым.              — Ты… — начал Йен и осёкся, прикусив губу. Затем заговорил, но уже тише: — Ты делаешь меня другим, Микки. Я смотрю в зеркало и не узнаю себя, будто я совсем другой человек. Лучше, храбрее, сильнее. Моя жизнь так изменилась, когда в ней появился ты. И я такой идиот, что позволял нам разлучаться время от времени. Я больше никогда не хочу тебя отпускать.              Микки облизал сухие губы и отвёл на секунду взгляд. Такие разговоры всегда вгоняли его в краску и заставляли смущаться. Но глаза сами нашли глаза Йена снова, потому что это не просто момент близости — это момент обещания. Обещания, которое они дают друг другу.              — Обещаю, что никогда не позволю тебе отпустить меня. И что сам никогда не сделаю и шага назад.              Йен смотрел на него, и что-то в его лице дрогнуло — напряжение, которое он носил в себе неделями, медленно отступало. Он сделал вдох, потом ещё один. Взгляд его стал мягче, глубже. Он провёл пальцами по руке Микки — от запястья до локтя, проверяя, что тот настоящий, что этот момент не выдуман.              Пальцы Микки скользнули по скулам, потом задержались за ушами, и в этом движении было больше нежности, чем Йен когда-либо получал от кого-либо.              Микки поцеловал его. Их губы соприкоснулись медленно — так, что Йен успел сделать небольшой вдох перед касанием. Микки целовал осторожно, не торопился, не дразнил — просто тянул этот поцелуй до невозможности, впитывая в себя ощущения: тепло кожи, влажность губ, шум воды где-то рядом.              Микки приоткрыл губы, впуская Йена в себя — язык скользнул вперёд уверенно и быстро. Он взял в рот его нижнюю губу, прикусил, потом отпустил, будто наказывая и прощая одновременно. Его пальцы вплелись в волосы у затылка, притягивая Йена ближе, требовательнее, пока между ними не осталось ничего кроме тепла.              Йен застонал в поцелуй. Сдавленно, глухо, словно звук сорвался, не спросив разрешения. Его руки легли на талию Микки, потом — под куртку, под ткань, к пояснице. Он тянул его ближе, ближе, ближе — желая вжаться глубже, слиться, раствориться.              И когда, наконец, Микки чуть отстранился шумно дыша, открытым ртом, тяжело, Йен не отпустил его ни на сантиметр. Их лбы соприкасались, дыхание смешивалось, пальцы всё ещё были вплетены друг в друга, но этого было недостаточно, казалось, что если сейчас они прекратят, то умрут.              Микки посмотрел ему в глаза, облизал свои губы, почти рефлекторно, и тихо выдохнул:       — И что это было?              — Наглядный пример того, как не надо делать, — выдохнул он, и они оба засмеялись. — Боже, нам ещё до машины со стояками идти.              — Сейчас достаточно холодно и, если ты перестанешь касаться меня, смотреть на меня и, по возможности, перестанешь дышать, то в машине мы окажемся быстрее, чем ты думаешь.              Микки легко ударил Йена в плечо, тихо посмеиваясь, и отсел чуть дальше, чтобы не касаться ноги Галлагера своим бедром.              Задумавшись о том, что им придётся расстаться на целый рабочий день, Микки подумал о том, что, возможно, выйти на работу в свой выходной, чтобы провести как можно больше времени с Йеном, — не самая плохая идея.              — Думаю, что поеду с тобой в больницу, — сказал он, сменив тему. Им сейчас стоило поговорить о чём-то более серьёзном и нейтральном.              — Плохо себя чувствуешь?              Микки улыбнулся и покачал головой.              — Нет. Просто решил, что поработать в свой выходной — не самый плохой вариант. Так я смогу побесить твою задницу и посмотреть, как ты злишься, — он пихнул Йена коленом, из-за чего тот отсел чуть дальше.              — Твой новый кинк? — Йен стрельнул в него глазами.              — Что-то вроде.              — Ладно, — кивнул он, стараясь не думать о только что полученной информации дольше необходимого. Он встал со ступени и протянул руку ладонью вверх. — Готов, Милкович?              — Как никогда, Галлагер.              Микки ухватился за предложенную руку, переплёл их пальцы и притянул Йена ближе к себе, чтобы касаться его плечом, ощущая тепло под боком.              Смотря краем глаза на рыжие волосы, которые развевал ветер, прямую линию носа, чуть заметные веснушки на веках глаз — зимой они стали бледнее — и губы, которые смешно надувались, когда в голове проходили размышления над чем-то насущном и беспокоящем её обладателя, Микки мог думать только о том, как ему повезло.              Йен был сложным, как и сам Микки. Они не были идеальными, хотя очень старались. И всё ещё, даже будучи взрослыми людьми, несли в себе тягости прошлого, с которыми приходилось сталкиваться лицом к лицу изо дня в день. Он не знал, куда в итоге приведёт их с Йеном дорога: может, это было то самое «вместе навсегда», а может «немного вместе и не совсем навсегда» — неважно. Сколько бы у них не осталось времени, Микки хотел каждую секунду провести рядом с человеком, что так сильно сжимал его пальцы в кармане своей куртки, пытаясь спрятать от ветра и не допустить замерзания.              Ему был нужен человек, который смотрел бы на него так, как будто не хотел пропустить ни секунды его существования. Человек, который точно так же был готов отдавать себя другим, не прося ничего взамен. Человек, который, не смотря на всё жизненное дерьмо, был готов протянуть руку и спросить: «Готов, Милкович?».              Йен потерялся на секунду, когда Микки развернул его к себе за предплечье, обхватил двумя руками за лицо и крепко поцеловал, сминая его губы своими. Он не ответил — Микки не дал ему такой возможности, сжимая щёки, из-за чего Галлагер напоминал рыбку — и когда тот отстранился, то смотрел непонимающим взглядом.              — За что это? — его голос звучал смешно из-за оттопыренных губ.              — Просто за то, что ты есть.              Йен улыбнулся так тепло и радостно, что в груди Микки наступила весна и распустились цветы.       

***

      Йена практически отобрали у Микки, когда они только переступили порог больницы, утащив в отделение хирургии помочь со сложным случаем. Бритни заметила то, каким расстроенным выглядел Милкович, как только второй ординатор исчез из поля его зрения, а затем размеренным шагом подошла к ординаторской с привычной морщинкой между бровями.              Она не задала вопрос, почему тот на смене, даже когда Микки переодевался в халат и форму и возвращался к стойке медсестры за амбулаторными картами пациентов. Зато вот насмешки и издевательств сдержать не смогла:       — А я думала, что ты никогда не примкнёшь к нашим рядам, — её голос звучал на грани смеха, из-за чего Микки нахмурил брови ещё сильнее.              — Рядам бедных и несчастных, чья жизнь становится лучше, когда они насмехаются над другими? Никогда в жизни, — пробурчал он, делая вид, что злится, хотя это было не так.              Бритни не выдержала и прыснула со смеху.              — Рядам тех, кто жить не может без любви всей своей жизни и хочет быть рядом каждую свободную минуту. Спорим, что Йен будет проводить здесь нерабочего времени столько же, сколько и рабочего, — предложила она, протягивая руку. — На двадцатку.              — Сотня и в течении месяца мы не будем пересекаться не по рабочим моментам, — Микки не знает, зачем повысил ставку, если, очевидно, проиграет уже сегодня. В секунду, когда он уже хотел убрать руку и не дать сделке свершиться, Бритни схватила его за ладонь, а затем разбила второй рукой, подтверждая их спор официально.              Микки глянул на неё с прищуром, тяжело вздохнул и полез в карман за бумажником, отдав сотню долларов девушке под её громкий смех.              — Я дам тебе ещё сотню, если пообещаешь мне воздерживаться от своих язвительных комментариев, — Бритни кивнула много раз и, когда получила вторую купюру, засунула деньги в карман штанов.              — С вами приятно иметь дело, доктор Милкович, — ехидничала она. — Спорьте со мной почаще.              Микки закатил глаза и отошёл от стола медсестры, чтобы направиться к пациентам, предварительно пожелав Бритни хорошего дня.              К концу дня Микки начал жалеть, что пришёл на работу сегодня — вместо интересных случаев и операций, он провёл почти весь день в приёмном отделении, помогая больным и раненым. Больным — метафорически, раненым — буквально. Может дело в приближающейся весне, до которой чуть меньше месяца, иначе он не мог найти других причин толпы мужчин, покалеченных своими супругами и спутницами жизни, стоящих вдоль стены, с различными жалобами. Все они так или иначе пострадали из-за своей неверности. Но половина из них пока об этом не знала, так как ждала результатов анализов на венерические заболевания.              Харпер и Ли составляли ему компанию и оказывали психологическую поддержку до обеденного перерыва, а затем отправились на операцию, которую проводил доктор Галлагер совместно с ещё несколькими хирургами. Когда они ушли, настроение Микки стало совсем поганым.              Кажется, Йен чувствовал его на эмоциональном уровне, потому что после операции завалил сообщениями с жалобами о том, как скучает и что даже нахождение в одной больнице не спасает его от чувства одиночества. Микки лишь закатывал глаза и фыркал, когда печатал в ответ: «драматичный засранец», но всё же добавлял: «я тоже скучаю».              Микки отпустил последнего человека, передав свои обязанности подоспевшему Коллинзу, и спешил в ординаторскую, чтобы хотя бы пять минут посидеть в тишине и перевести дух. Он даже согласен на заполнение документации, только бы не слышать бесконечные разговоры и шумиху вокруг. Однако Йен изменил все его планы.              Тишину ординаторской нарушило пиликанье пейджера. Цифры вспыхнули и в тот же миг, когда Микки достал его из кармана - всё внутри сорвалось с места раньше, чем он сам. Всего на секунду он позволил себе задержать взгляд на маленьком экране, будто принимал самое сложное и самое важное решение в своей жизни. А затем двери ординаторской распахнулись, ударяясь о стены, а он понёсся по коридору, не разбирая шагов.              143.              Воздух обжигал горло, грудь сжималась от каждого вдоха, и неясно, то ли скорость крала дыхание, то ли нечто другое выжимало из лёгких весь кислород. Халат путался в ногах, ботинки скользили по плитке, но он не замедлялся — наоборот, бежал ещё быстрее, словно любое промедление могло стоить слишком дорого.              Колкая боль в боку пронзила, заставив на секунду согнуться, но он тут же выпрямился и резко остановился. Плечи вздымались, дыхание сбивалось в рваные толчки, а в висках стучала кровь. Он крутил головой, выискивая взглядом — среди одинаковых белых стен, одинаковых лиц и шагов, — того единственного, кого ему нужно было увидеть.              Мир шумел и расплывался, но в этом шуме оставалась только одна точка притяжения, только один образ, ради которого он мчался, забыв обо всём остальном.              Сквозь окружающий шум он слышал, как кто-то выкрикивал его имя из толпы, пытался не отвлекаться на происходящее, однако голос становился требовательнее и громче. Именно в этот момент он заметил Йена, стоящего в конце коридора, с руками в карманах и такой глупой улыбкой на покрасневшем лице.              Бритни вцепилась в его предплечье двумя руками, и им пришлось разорвать зрительный контакт. Она что-то громко говорила, но Микки не мог разобрать слов из-за сердца, громко стучащего в ушах.              Он был готов закричать, вывалить наружу всё, что жгло изнутри, но мир резко начал рушиться: перед ним встал мужчина в форме. Высокий, с тяжёлым взглядом, словно выстрелом останавливающий движение.              — Микки Милкович, — голос звучал ровно, холодно, без малейшей паузы. — Сержант Шон Гаррет, департамент полиции Чикаго. На основании постановления следственного отдела вы подлежите немедленной доставке для дачи показаний. Вы обязаны проследовать с нами прямо сейчас. Любой отказ или сопротивление будут расценены как нарушение закона и повлекут ваше задержание.              Слова падали, как удары молота.              — Что? — Микки дёрнулся, хрипя, будто только что его окатили холодной водой. — В чём дело? Вы должны мне сказать. Я никуда не поеду, пока вы мне всё не объясните.              — Подробности получите в отделении, — ответил Гаррет голосом, не терпящим возражений.              — Дайте мне время хотя бы переодеться, — голос Микки сломался, а руки дрожали.              — Нет, — обрубил Гаррет.              Взгляд Микки упал на Йена.              — Можно… можно я поговорю со вторым ординатором? Пожалуйста. Это очень важно, касается одного из пациентов, — соврал он, когда понял, что другого выхода не остаётся.              — Мне жаль. Если вы не проследуете с нами добровольно, я буду вынужден применить силу.              Холодные пальцы сжали его локоть и развернули в сторону выхода. Коридор точно замер. Голоса стали тише, но безмолвие становилось лишь гуще от перешёптываний: пациенты, медсёстры, санитарки — все смотрели, как его ведут, словно он преступник.              Микки обернулся. Он нашёл глазами Йена. Взгляд резал, как нож. Йен стоял всё там же, но улыбка исчезла, а в глазах появились паника и беспокойство. Их держала эта секунда, натянутая до предела, но чужая рука разорвала её, как нить.              Микки шёл вперёд, но всё его тело сопротивлялось, каждое движение совершалось против его воли. Йен остался позади, в конце коридора, в шуме больницы, которая теперь казалось невыносимо тихой.