Плохим девочкам везёт в любви

      Кимико никогда не показывает своего страха — жизнь научила не подавать виду, что боишься — пусть и внутри все мелко дрожит в истерике.       Она твердо усвоила урок — продемонстрируешь свою слабость, и тебя сожрут с потрохами. Поэтому Кимико всегда смотрит вперед, говорят прямо, ведет себя уверенно и нападает первой.       Искусно притворяется и лжет.       Но Риндо Хайтани запах чужого страха чувствует, как акула — свежую кровь в воде. Он делает к ней шаг — Кимико смотрит на его сжатые кулаки и теряет контроль над собственным телом: колени начинают предательски подрагивать.       Вот эти ладони — широкие, крупные, каждая в два раза больше ее ладошки, — могут сломать Кимико любую кость без особых усилий. О том, чтобы отбиться, она даже не мечтает. Потому что это сродни самоубийству — лезть в драку с Хайтани. А Кимико не для того отчаянно выживает последние восемь лет, чтобы вот так просто распрощаться с жизнью.       Выживание вообще ее конёк — Кимико в этом профессионал. Первое, что она усваивает в далеком детстве — говори людям то, что они хотят слышать, поступай так, как хочешь сам.       Но почему-то в присутствии своего соулмейта она забывает о всех правилах и выученных уроках.       — Думаешь, ты можешь так со мной разговаривать? Считаешь, что тебе это позволительно? — спрашивает Риндо.       Кимико видит, как наливаются бешенством фиалковая радужка его глаз; слышит, как голос подрагивает от ярости. Губы Хайтани плотно сжаты, зубы — стиснуты. То, что он едва держится, чтобы не вцепиться в ее горло своими паучьими пальцами, она понимает мгновенно.       Страх — самое древнее и ненавистное ею чувство в мире — заставляет действовать на опережение. Она дергается в сторону распахнутой двери — изначально это было ее «B» по спасению, но успевает сделать только два шага. Кожу головы неприятно стягивает боль — чертов Хайтани хватает ее за волосы, не церемонясь. В голове проносится жалкое — не успела. Кимико с силой тащат назад – рывок получается настолько мощным, что когда она впечатывается спиной в Риндо, то морщится от боли между лопаток. Из камня он сделан, что ли, – мелькает мысль, на смену ей тут же приходит другая: – Сейчас ударит. Кимико рефлекторно сжимается в ожидании чего-то ужасного – но Риндо неожиданно отпускает ее волосы, обхватывает одной рукой поперек талии, а второй – обвивает плечи. И опускает подбородок ей на плечо. До ушей Кимико доносится шумный вздох – теплое дыхание прокатывается по шее, вызывая мурашки. Это кажется противоестественным. Это пугает Кимико сильнее, чем потенциальное избиение. Она знает, что связь соулмейтов заставляет их желать друг друга, мысленно даже готовится к этому ощущению, полагая, что справится – но реальность превосходит все ожидания. Ее словно накрывает теплой волной, закутывает в мягкое одеяло от макушки до кончиков пальцев – тело обмякает, будто разморенное солнцем на пляже. Риндо в буквальном смысле горячий – она чувствует исходящий от него жар, даже пахнет он по-особенному – жженным деревом и сладковатым дымом. Приятно. Волнующе. Сердце Кимико бьется как птица в клетке, теряя остатки перьев о позолоченные прутья решетки. Она дергает плечом, вынуждая его отодвинуться, и резко откидывает голову назад. Бьет затылком ему в лицо – от неожиданности Риндо отпускает ее, хватается за нос, громко матерясь – у Кимико всего пару жалких секунд на побег. План «в», разработанный на случай крайней необходимости. Она бросается вглубь комнаты – ловит насмешку в его глазах; знает, о чем он думает. Думает, что она не сбежит от него. Куда ей деться от Риндо Хайтани в замкнутом пространстве? Балконная дверца распахивается, гулко ударяясь о стену – а Кимико уже перелезает через хлипкую ограду. Смотрит вниз – на твердую землю; вперед – холодный ветер предупреждающе раздувает пряди у ее лица. Страшно только в первый раз. Кимико оборачивается – не может не обернуться, не послав последний взгляд, полный превосходства; она выигрывает, и упивается этой победой. Изящно падает, соскальзывая с опасно раскачивающихся перил. – Блять! Риндо на долю секунды цепенеет в ужасе, когда она исчезает из виду. Расстояние до балкона преодолевает одним прыжком – смотреть не хочется; он заставляет себя перегнуться через перила, ожидая самого худшего – и вздох облегчения вырывается из его уст. Все в порядке. Под ее балконом находится козырек. Возле него – пожарная лестница. Кимико он замечает уже на другой стороне улицы. С неба сыплется мелкий дождь – холодный, почти неосязаемый, остающийся ледяной влажной пленкой на щеках. Пробирающий до костей. Кимико стоит на углу в домашней одежде, без обуви, в одних гольфах – странная улыбка преображает ее лицо, будто бы она бросает ему вызов. Риндо хочется ее прибить. Идиотка. Он сжимает и разжимает окоченевшие от ужаса пальцы в привычном старом желании что-то сломать. Раздавить в кулаке, как тонкую ветку – например, шею Кимико. На кровь, струйкой текущую из носа, Риндо не обращает никакого внимания. И не такое переживал. Гораздо больше его волнует собственный гнев – когда-то Риндо наивно полагал, что соулмейт будет островком спокойствия среди раздражающих его вещей; станет той пристанью, куда родной корабль возвращается спустя долгие годы плавания. Кимико разворачивается и убегает, скрываясь за углом жилого здания. Тонкая ткань мгновенно промокает, в ступни больно впивается мелкий мусор и камушки, но ей всего-то – две улицы до дома матери, поэтому Кимико не останавливается. У знакомого крыльца переводит дыхание, опираясь ладонью о каменный серый заборчик – и только когда сердцебиение приходит в норму, она осторожно входит внутрь. С одного поля боя на другое, ничего не скажешь, – мысленно усмехается Кимико. В доме матери все такое знакомое, вызывающее острую тоску в груди – покосившийся старый шкаф с мутным зеркалом, царапины на обоях, сломанный замок на двери в ванную и скрипучие стулья. Мать на ее появление реагирует неожиданно радостно. – Вы только посмотрите, кто пришел, – начинает она, затем осекается, глядя на ноги дочери. – Где твоя обувь? – Забыла надеть. – Я тебя серьезно спрашиваю. Почему ты без обуви? – Гуляю босиком, мам. Говорят, для здоровья полезно. Эйко прищуривается, рассматривая лицо дочери. – Что-то я не пойму, – тянет она нехорошо, – ты надо мной издеваешься? Я тебе что, подружка или, может быть, клоун в цирке? – Мам, хватит, а, – устало просит Кимико, отыскивая в шкафу свои старые кроссовки. Стаскивает гольфы, брезгливо выкидывает их в мусорное ведро и шлепает в ванную – мыть ноги. Эйко следует за ней, как тень. Замирает в проходе, скрещивая на груди руки. Сегодня трезвая, – машинально отмечает Кимико. – Это к лучшему. Хотя… – У тебя проблемы? – Нет никаких проблем. – Тогда что с тобой? Что с твоим лицом? И почему ты без обуви? Вот заладила, – Кимико злится и чуть не поскальзывается на мокрой плитке, в последний момент судорожно хватаясь за шкафчик с шампунями. – Я же сказала, что все нормально. Есть чай? – Конечно. Когда его не было? Почти всегда, – думает Кимико, натягивая кроссовки прямо на мокрые ступни – к полотенцам в доме матери она прикасаться брезгует. На кухне Эйко включает чайник и заводит старую песню: – Ты же знаешь, что можешь всем со мной поделиться? Я твоя мать, Кимико. Я тебе всегда помогу. – Знаю. – Рассказывай, что случилось. Ты постоянно от меня все скрываешь. Мне это не нравится, слышишь, Кимико? – Ага. – В кого ты такая, понять не могу. Я тебя растила, кормила, ночами не спала, а ты… Неужели так трудно нормально ответить матери? Я тебя спрашиваю, Кимико. Что ты молчишь? Язык проглотила? – Мам, я же… – Хватит этой лжи, – перебивает ее Эйко. – Значит, вот как. Значит, собственная мать тебе не нужна. Когда я умру – а мне недолго осталось, ты даже ко мне на могилу не придешь… – Мам, что за глупости? Что значит «недолго осталось»? – спрашивает Кимико. Разговор бессмысленный, затертый до дыр, вызубренный до оскомины – каждый раз одно и то же; она не помнит, когда они с матерью в последний раз нормально разговаривали. – Я чувствую, что скоро умру, – трагично вздыхает Эйко. – Пожила – и хватит. – Мам, тебе тридцать восемь. С чего ты собралась умирать? – Я больна, – шепчет Эйко, немигающим взглядом буравя грязную столешницу. – Сегодня с трудом встала с кровати… Кимико смотрит на вереницу пустых бутылок; почти не думая, отвечает: – Так, может, к врачу? Если тебе плохо… – Нет. Не хочу жить. – Мама… – Обещай, что придешь ко мне на кладбище, – просит Эйко, всхлипывая. – Обещай, пожалуйста! – Обещаю. – Ладно, – слезы высыхают как по волшебству. Кимико достает из нижнего шкафчика набор одноразовой посуды, бросает заварку прямо в стаканчик и наблюдает, как всплывают чаинки наверх. – Сходишь в магазин? – просит Эйко. – Зачем? – Надо продукты купить. – Схожу. – И вино. Кимико устало вздыхает. – Нет, мам. Мы об этом уже разговаривали. Я не буду покупать тебе спиртное. – Тебе так сложно? Я разве о многом тебя прошу? – в тоне матери прорезается гнев. – Да, сложно. Ты понимаешь, что зависима? Я не хочу становиться кем-то вроде… Соучастницы твоего самоубийства, – не договаривает Кимико. – Неблагодарная сука! – Эйко встает, отшвыривая стул в сторону. – Будешь мне еще указывать, что делать? Я без тебя разберусь, пить мне или не пить! И как только наглости хватает такое заявлять собственной матери! Я тебя, дрянь мелкая… Кимико меланхолично дует на горячий чай, грея озябшие пальцы. Эйко ходит из комнаты в комнату, бурно жалуясь, пинает мебель, впопыхах одевается. – Чтоб когда я пришла, тебя здесь не было, поняла? – зло спрашивает она уже из прихожей. – Раз мать у тебя такая никчемная, нечего сюда приходить! – Это мой дом, мам, – напоминает Кимико. – Твой, как же, – фыркает Эйко. – Твоего тут ничего нет, ясно? Скажи «спасибо» мне, что я тебя вообще оставила! Могла бы и не рожать! – Так и не рожала бы. – Рот свой закрой, – цедит мать с ненавистью. – Надо было и впрямь тебя в речке утопить. Зачем я с тобой столько лет мучилась? Сейчас жила бы себе припеваючи... Мать уходит, громко хлопнув на прощание дверью. Кимико смотрит в окно – Эйко резво удаляется за угол, где находится магазин, торгующий выпивкой, бросает быстрый взгляд на часы – засекает время. Через пятнадцать минут мать возвращается – все еще недовольная, но уже не орет; достает бутылку вина, наливает красное в бокал и с блаженством делает первый глоток. Кимико закрывает глаза, прислонившись к стене. Стаканчик в руке давно пустой – она сжимает мягкий пластик, комкая его пальцами, и слушает-слушает-слушает… – Жила бы, горя не знала… А сколько парней за мной ухаживало! Помню, был один, на все ради меня готов… Ходжи его звали. А мой милый Шин? Эйко всхлипывает. – Если бы не твой папаша, ублюдок редкостный, мы бы сейчас с Шином были вместе. Как же я жалею, что родила тебя, Кимико… Дурой была, дурой и осталась. Вот помру – никто обо мне даже не вспомнит. Ты-то подавно – сука эгоистичная. Только о себе и думаешь… Разговор вертится по кругу – Кимико с нетерпением ждет, когда мать вырубится. Из пакета показывается вторая бутылка. – Может, оно и правильно… В жизни так и надо – о себе думать в первую очередь. Я вот о тебе думала, а ты, неблагодарная… Кому я все это говорю? Ты меня даже не слушаешь. Кимико! Ки-ми-ко! Кимико-Кимико-Кимико, – собственное имя вертится в черепной коробке, кажется, что голова сейчас просто на хрен взорвется. – Да, мам, – обреченно тянет она. – Я тебя слушаю. – Да, конечно, слушает она. Плевать тебе на мать, я это уже давно поняла. И не ходи сюда больше, ясно? Сука… Эйко встает, пошатываясь, доходит до кровати и ложится. Через пару минут ее лицо разглаживается – мать приоткрывает рот, тихонько похрапывает. Кимико убирает пустые бутылки, выливает вино из третьей, нераспечатанной, и идет в магазин за продуктами. Раскладывает по полкам: полуфабрикаты, крупы, консервы – все то, что долго хранится и легко готовится. Накрывает мать старым одеялом, тщательно укутывая, предусмотрительно приносит бутылку воды и маленькое ведерко. Смотрит на ее лицо – и ничего не чувствует. Совсем ничего. Уже давно ничего не чувствует. Я не больна, – говорит ей Эйко на просьбы лечь в клинику. Если ты не купишь мне саке, я порежу себе вены, – говорит ей Эйко. Ты отвратительный ребенок, – говорит. Говорит-говорит-говорит-говорит. Вдалбливает ей в голову. Ты ужасная. Ужасная. Ужасная. Некрасивая. Глупая. У госпожи Киоко дочь умница. Не то что ты. Выпрямись, Кимико; сядь ровнее, Кимико; это что, низкий балл за литературу, Кимико? Мне плевать, что у всех такой; ты должна быть лучше других, Кимико. Не ешь много, Кимико – толстых девочек никто не любит. Ты плачешь из-за пустяков, Кимико. У тебя вздорный характер – кому ты такая будешь нужна? Правильно – никому, Кимико. Никому, кроме матери. Не смей жаловаться. Не открывай свой рот. Никому и никогда не смей жаловаться. Не вздумай хамить мне. У тебя не может быть собственного мнения, Кимико. Ты – никто. Будь благодарна, Кимико. За крышу над головой и кашу в тарелке. Другие живут хуже тебя. В этом доме нет ничего твоего. В этом доме ты бесправна. Ты – моя собственность, Кимико. Я тебя родила. Ты – моя. Полностью. Я сделаю с тобой все, что захочу. Ты будешь выглядеть, как я хочу; говорить, как я хочу; думать, как я хочу. Станешь той, кем я хочу тебя видеть. Потому что я не хотела тебя рожать. Ты – нежеланный ребенок, Кимико. Ты мне даже не нравишься. Я тебя не люблю, Кимико. Я от тебя устала. Ты меня раздражаешь. Мне нет до тебя дела. И никогда не было. Ты ужасная. Ужасная. Ужасная. Я разрежу тебя на куски, Кимико. Я сошью из тебя молчаливую куклу – удобную и покорную. У тебя не может быть своих интересов. Я всегда знаю, как будет лучше. Я – твоя мать, Кимико. Не позорь меня, Кимико. Просто не живи, Кимико.