Плохим девочкам везёт в любви

Уверенность Риндо ее бесит. Раздражает до зубовного скрежета – так и хочется вцепиться ему ногтями в лицо, чтобы стереть это заносчивое выражение лица. Чтобы он понял – она в нем не нуждается. И никогда не нуждалась. Ни в ком. – Если ты не голодна, съешь хотя бы десерт, – просит он вдруг. Именно просит – произносит непривычно мягко, хотя секунду назад – Кимико готова поклясться! – у него чуть ли не пар из ушей валил от злости. От его теплоты Кимико теряется. Она готова обороняться от любых нападок, но как быть, если на тебя не нападают? – Я не ем сладкое. – Что ты вообще ешь? – По-разному. – Это не ответ, – Риндо хмурится. – Почему с тобой так сложно? – Так не возись со мной, – огрызается она. – Я с радостью вернусь к себе домой. – Ты не можешь. Кто-то должен о тебе позаботиться. – В мире есть и другие люди, Риндо. Не только ты. Это ее «не только ты» вызывает в нем бурю негодования. Риндо мысленно чертыхается. Разве он не должен быть единственным для нее? С тех пор, как он встретил Кимико, Хайтани не смотрит в сторону других девушек. Все лица кажутся ему пресными, макияж – вычурным, запахи – отвратительными. Все не то. Не так, как должно быть. – Ты сейчас лопнешь от злости, – говорит она надменно. – Что, самолюбие великого Риндо Хайтани задето? – Я тебя придушу, – обещает он. – Если ты не заткнешься. – Не лучший способ наладить общение, знаешь ли. На меня угрозы вообще плохо действуют. – А что на тебя действует хорошо? Есть такие вещи, а то ты всем, блять, недовольна, – он сжимает руки в кулаки. Кимико прищуривается, скользя по ним взглядом. На предплечьях виднеются выпуклые вены, костяшки белеют от силы сжатия. Если бы сейчас в его ладони были ее пальцы, Риндо бы раздавил их с такой же легкостью, как ребенок сжимает в ладошке мягкий слайм. И все же она не может промолчать: – На меня хорошо действует одиночество. У тебя случайно никаких дел нет? Работы там, может, надо парочку подростков в подворотне научить хорошим манерам? Через секунду Риндо оказывается прямо перед ней. От испуга Кимико едва не вскрикивает – поспешно прикусывает щеку со внутренней стороны, храбрясь изо всех сил, вжимается в спинку дивана. Он упирается обеими руками по бокам от ее головы – лицо на расстоянии десяти сантиметрах, и, еле сдерживаясь, цедит: – В чем твоя проблема, а? Нравятся острые ощущения? Нравится злить меня? Почему ты не можешь вести себя нормально? – С тобой что ли? – Кимико бесстрашно смотрит ему в глаза. – И чем же, блять, я тебе так не угодил? Может, расскажешь наконец? – психует Риндо. Она зло прищуривается, неожиданно становясь спокойной. – Хочешь знать правду, Риндо? Хорошо. Вот тебе правда – ты со своим братом убил моего отца. – Что? Риндо моргает. Ярость куда-то исчезает, оставляя внутри недоумение. Убил? Он никого не убивал. Он бы запомнил такое. Избивал – да. Может, кто-то скончался в больнице? Или появились осложнения? Риндо быстро перебирает в памяти все серьезные драки со взрослыми мужчинами, которые могли закончиться летальным исходом. Кимико насмешливо говорит: – Не утруждай себя, мой предназначенный убийца. Моего отца звали Кьёгоку – он был заместителем лидера в Роппонги. Если она сейчас достала нож и воткнула ему в грудь, Риндо был бы удивлен меньше. Пару секунд уходит на осознание. Кимико таращится на него с вызовом. Ждет… Чего она, блять, ждет? Что он извинится? Риндо открывает рот, чтобы сказать хоть что-то – но слова не идут, упорно сопротивляются; все его нутро охватывает безумная злость только при одном упоминании ублюдка Кьёгоку. Если Риндо кого и ненавидит в своей жизни с неистовой силой, то только его. Эта сука – он даже по имени его называть отказывается, – сломала им с братом жизнь. Кьёгоку убил их отца. Ножом зарезал, как какую-то свинью. Напал со спины. Втихую. Подсадил мать на наркотики. Трахал ее… Риндо чувствует, что сейчас сорвется. Дочь нечеловека, который уничтожил его родителей и исковеркал жизнь Рану – брат наивно думает, что Риндо не замечает, как он порой пялится в одну точку, а потом вздрагивает, глядя на свои руки; или как Ран часами может стоять под горячим душем до ожогов на бледной коже; сидит перед ним. Его соулмейт. Жизнь не могла наказать Риндо хуже. – Ты… Он не в силах подобрать слова. Мысли путаются. Перед глазами встает улыбчивое красивое лицо матери – до. Сменяется на более свежее воспоминание – иссохшее, с впалыми щеками и потухшим взглядом; трясущиеся руки не могут попасть в вену. Ран, держащий его за плечи – больно-больно, до синяков впивающийся своими длинными пальцами. Не ходи туда, Риндо. Не надо смотреть, – говорит, а у самого – предательская дрожь. Стискивает плечи сильнее. Риндо отстраняется от Кимико – отшатывается назад, как от прокаженной. – Блять, – произносит помертвевшим голосом. Блять-блять-блять, – проносится в голове. Что теперь с этим делать? – Доволен? Понравилась правда? – Кимико прикусывает губу – ведет себя нагло, не понимая, в какой опасности находится. Если она еще хоть слово скажет про своего папашу… Риндо шумно выдыхает. Просто дыши, Риндо, – в ушах голос Рана, успокаивающего его в детстве после часовой истерики с переворачиванием мебели. – Слушай свое дыхание и больше ничего. Как можно ничего не слышать, если за стенкой раздаются сдавленные стоны матери и отвратительное кряхтенье дилера? Как вытравить из памяти дикий плач и захлебывающиеся рыдания? Как позабыть то, что мать падает перед Кьёгоку на колени, ползает по полу, не обращая внимания на семилетнего Риндо, притаившегося в углу? Просит дозу и тянется к его ширинке – а Кьёгоку пялится на него. Когда мама его замечает и хочет прогнать в комнату, Кьёгоку говорит: – Пусть останется. Как, блять, забыть такое – лицо матери, давящееся слезами и членом? У Риндо встает пелена перед глазами. Белый шум в ушах. Он ослеплен яростью. Если Кимико скажет хотя бы слово… Нет, нельзя, – в груди противно шкрябает связь лапкой, задевает органы. Пока еще котенок, но уже с острыми коготками. – Нельзя трогать. Жадно облизывается. Мое-мое-мое. Риндо разворачивается – почти бегом преодолевает расстояние до выхода, успевая схватить телефон и ключи от машины; выбегает из квартиры, громко хлопнув дверью. Ему нужно успокоиться. Побыть одному. Нет, не одному. Ран. Брат как чувствует, что что-то неладно – на дисплее высвечивается его номер. – Да? – выдыхает Риндо, бессильно опираясь на стену в подъезде. – Слушай, я узнал, что случилось с твоей воровкой. Мива – настоящая дрянь, я ей уже сделал выговор. Но не по телефону об этом, – Ран осекается, затем спрашивает: – Что-то случилось? – Да, – Риндо будто заело на одном слове. – Плохое? Опять не поладили? Риндо, – Ран обеспокоенно зовет его, не дождавшись ответа. – Мне приехать? – Да. – Куда? Ты дома? – Да. – Скоро буду, – обещает Ран; Риндо знает, что он не врет – будет действительно скоро, насколько это вообще возможно. В ожидании старшего он выходит на улицу – голова идет кругом от таких новостей; садится в машину и смотрит вперед, ничего не видя перед собой. Хочется ни о чем не думать – но мысли крутятся бешено, как белка в колесе; заставляют испытывать тошноту и едкую горечь во рту. Кимико. Мама. Кьёгоку. Ран. Риндо выдавливает из себя невеселый смешок. Рану повезло с соулмейтом. В сравнении с его ситуацией – правильная до чертиков Харуми, поначалу доводившая брата до бешенства – просто сказочное везение. Дверца машины хлопает – Ран, усаживаясь на пассажирское сиденье, озабоченно хмурит тонкие брови. – В чем дело? – спрашивает резковато, потому что Риндо смотрит на него потерянно. – Что она сделала? Когда он рассказывает про Кьёгоку, Ран матерится сквозь зубы, достает пачку сигарет и закуривает, игнорируя неприязнь брата к табачному дыму. Рану хочется многое сказать, например, «какой же это пиздец», или «прости, Риндо, что я тогда убил этого уебка», да только вот это все усугубит. Смысла обсуждать случившееся нет – надо действовать. Ран провожает взглядом облачко дыма, выпорхнувшее с его губ, и медленно, делая паузы, говорит: – Во-первых, Кимико не виновата в том, что ее отец – полное дерьмо. Мы не знаем, какое влияние на нее оказало его воспитание и оказало ли вообще. Блять, я нихуя не знал, что у него есть дочь! Почему, интересно? Ее фамилия в документах Тагути? – Да. Наверное, он ее скрывал. Без понятия, – заторможено отвечает Риндо. – Во-вторых, – Ран вздыхает, стряхивая пепел постукиванием указательного пальца, – ты к убийству Кьёгоку имеешь меньшее отношение, в отличие от меня. Если ей хочется меня ненавидеть – пожалуйста. И в-третьих, я выяснил, кто так поиздевался над твоим соулмейтом. Риндо вопросительно вздергивает бровь, сжимая пальцами руль. Вот это – хорошая новость. Ему нужно выплеснуть напряжение – раньше был выбор: секс или драка; сейчас же, по-видимому, остается только второе. – Сразу скажу, не радуйся сильно, – предупреждает Ран, убирает сигареты и зажигалку, затем откидывается на сиденье, глядя на брата из-под полуприкрытых век. – Блять, только не говори, что этот кто-то – под покровительством Майки? – с надеждой просит Риндо, видит ответ в недовольных глазах Рана, и смачно матерится. – Не все так плохо. Господин Ямада, по сути, лично ее не трогал. Да, его приказ был. Но если рассуждать с точки зрения наших законов, то он прав. Она украла у него нэцкэ – весьма дорогая штука, я бы сказал, очень дорогая. Зато мы всегда можем оторваться на исполнителе, как и сделал Ямада. Я обсудил все с Какуче – он в курсе; твоя сегодняшняя груша для битья по имени Инари ждет тебя на складе, Риндо. Младший смотрит на Рана со смутным удовлетворением. – Так чего мы ждем? Поехали.