Плохим девочкам везёт в любви

Постельное белье пахнет Риндо – чем-то жженым и сладким; Кимико лениво переворачивается, разбуженная звяканьем посуды на кухне. На прикроватной тумбочке в утреннем сумраке мигают красные цифры – половина восьмого. Жуткая рань – обычно Кимико встает не раньше десяти, но сегодня – исключение. Дверь в спальню распахивается без предупреждения – возмущенно подскочив на кровати, Кимико натягивает одеяло повыше, недовольно глядя на Риндо. – Стучать не учили? – Это, вообще-то, моя спальня, – на секундочку теряется он. – Но сплю-то в ней я. Ты тоже моя, – прикусывает язык Риндо, потому что в ответ она наверняка приведет сотню аргументов против и вдобавок испортит им обоим настроение. – Завтракать будешь? – Я не ем по утрам. – Ты вообще когда-то ешь? – не удерживается он от язвительного вопроса. – Да. После обеда, – Кимико зевает, собирая волосы в неряшливый пучок и закручивая их на затылке. Половина прядей выпадает из прически – и вся она сонная, разлохмаченная, теплая – смотрится в его постели очень хорошо. Очень правильно. – Я уезжаю на работу, – Риндо бросает ей в руки мобильный. – Вернусь через пару часов. Там есть мой номер, если что – звони. – Угу, – кивает Кимико, и падает обратно в подушки. – Можешь не торопиться, я еще посплю. – Рад, что ты решила остаться. – А у меня был выбор? – бурчит Кимико. – Нет, – говорит очевидное Риндо. – Ну а смысл тогда сотрясать воздух, – сонная Кимико не расположена к спорам, поэтому она заворачивается в одеяло, как в кокон, прислушивается к удаляющимся в сторону прихожей шагам и с облегчением вздыхает. Она думала, что будет сложнее. Тяжелее. Спать в чужом доме, месте, где в любую секунду ее личное пространство могут нарушить – и делают это, кстати, без угрызений совести; Кимико боялась, что взвоет к утру и придется идти на крайние меры, чтобы сбежать. Но сейчас ей больше хочется поваляться в теплой постели еще, потому она спокойно засыпает, зарываясь носом в подушку – и сквозь дрему слышит щелчок замка. Наверное, Риндо что-то забыл, – приходит на ум первая и логичная мысль. Шаги – легкие, в отличие от тяжелой поступи Риндо, замирают возле двери в спальню. Кимико настораживается. Когда ручка поворачивается, она садится на кровати, уверенная, что сейчас увидит лицо старшего Хайтани. Только у него могут быть ключи от квартиры – и только у него хватит наглости заявиться сюда в отсутствие младшего брата. Утро казалось добрым, – думает она, когда подходит к двери и толкает ее от себя, надеясь, что та хорошенько впечатается Рану в лоб. Конечно, он успевает отодвинуться – и смотрит на Кимико насмешливо, совсем не удивляясь; несмотря на ранний час, выглядит так, будто собрался по меньшей мере на светское мероприятие – и лицо у него до такой степени невозмутимое, что раздражает до зубовного скрежета. – Здравствуй, Кимико, – голос у Рана под стать его внешности – ласкающе-бархатный; Кимико думает, что это наверняка действует гипнотически на его жертв. – Риндо знает, что ты здесь? – прямо спрашивает она. – Нет, – в глазах старшего мелькает тень восхищения. Догадливая. Он рассматривает ее с любопытством, как зверушку в зоопарке, и от этого взгляда становится не по себе. Кимико знает, что с Раном в перепалке ей победу не одержать – язык у старшего острее, наглости – больше, а еще он чертовски хорошо чувствует эмоции других людей. – Познакомиться пришел? – она проходит мимо него в ванную, стараясь держаться независимо. – Подожди меня на кухне. Когда Кимико покидает уборную, Ран уже хозяйничает – звенит посудой, открывает холодильник, хлопая дверцей, задумчиво обозревает полки и спрашивает: – Выпьешь со мной кофе? – Нет, – отрезает Кимико и садится за стол, как на переговорах. – Ладно, – Рана отказ совсем не трогает. – Тогда и я не буду. Он достает из холодильника коробку сока – на картоне ярким пятном выделяются спелые томаты, открывает крышку и наливает в стакан. Кимико холодеет. Ситуации хуже и не придумаешь. Кухня. Томатный сок. Ее враг. Кимико старается не смотреть в ту сторону – но сок противно булькает, и, как бы она не пыталась, не может отвести взгляд. Ран замечает, какими глазами соулмейт брата смотрит на струйку, льющуюся в высокий прозрачный стакан. – Тоже хочешь? – спрашивает он без задней мысли. Иначе чего она так таращится? – Н-нет, – она отвечает с еле заметной дрожью в голосе. Кто-то другой, может быть, и не заметил бы легкого дребезжания, но не Ран. В эту секунду он выглядит как гончая, взявшая след – отвращение в ее глазах дает понять, что это не просто неприязнь к томатам. Ухмыляясь, Хайтани подносит стакан ко рту и делает первый глоток. Густая жидкость оседает на губах – Кимико отворачивается, рассеянно смотрит в стену, на которой ничего нет. – Точно не хочешь? Вкусный. – Нет, – бросает она чуть резче. – Не любишь томатный сок? – Не люблю. – А мне нравится. Немного похож на кровь, – говорит Ран, пытаясь наугад подобрать ключ. По тому, как напрягаются ее плечи, он понимает, что на верном пути. Нужно только немного дожать. Но Кимико упрямо молчит и смотрит в стену. Ее руки лежат на столешнице – пальцы крепко переплетены между собой в замок; и дышит она – размеренно и глубоко. Вернее, пытается это сделать. Ран подходит ближе, держа в руке стакан. Делает еще глоток. По мере его приближения Кимико начинает трястись. Когда Ран оказывается стоящим над ней со стаканом в руке – он на самом деле не хочет ничего плохого, просто поставить его на стол, чтобы увидеть эмоции на ее лице; Кимико неожиданно быстро бросает на него испуганный взгляд, а затем резко вскакивает – задевает плечом его руку, и содержимое стакана проливается, пачкая футболку. – Блять, – выдыхает Ран, и в то же мгновение она кричит так, что ему кажется – стекла сейчас лопнут. Отшатывается в сторону, зажмурившись, нелепо взмахивая руками, будто на нее напал рой пчел; спотыкается о ножку стула и падает. Ран пытается ее подхватить – но между ними проклятый стул, блять; Кимико все же оказывается на полу, и первое, что она делает – срывает с себя футболку, оставаясь в бюстгальтере. Комкает ткань и, истерически плача, размазывает по шее томатный сок, пытаясь оттереть липкие пятна. За всей этой какофонией звуков Ран не слышит, как открывается входная дверь – ворвавшийся в кухню Риндо отталкивает брата плечом, присаживается перед Кимико на корточки и хватает ее за руки. – Что, блять, произошло? Успокойся, – он пытается удержать ее, но то ли прикладывает недостаточно силы, то ли у Кимико внезапно открывается второе дыхание – она дергается, вырывается из цепкой хватки и рыдает. Безостановочно. Что-то говорит – но Ран не может разобрать слов. – Да что, бля, здесь случилось? – рычит Риндо, заводя руки Кимико ей за спину и обхватывает оба запястья одной ладонью. Второй он прижимает ее голову к себе – плач становится приглушенным, утопая в свитере. – Я случайно пролил на нее сок, – если честно, Ран сам нихуя не понимает, что сейчас происходит. – Она вскочила и… Кажется, у нее истерика. Неси ее в душ. Риндо и без подсказок брата уже тащит несопротивляющуюся Кими в сторону ванной – Ран услужливо распахивает дверь и закрывает ее за ними. Прислоняется спиной к стене в коридоре – жутко хочется закурить. Рискуя нарваться на гнев Риндо, он достает сигареты и щелкает зажигалкой; брат так и так будет психовать, учитывая, в каком состоянии его соулмейт. Но Ран правда ничего не сделал. Может, у нее фобия томатного сока? Есть такая вообще? – Кими, – Риндо собирается усадить ее в ванну, но она неожиданно крепко цепляется в него, так, что он даже слегка морщится. Приходится усесться на бортик ванны, а ее – усадить к себе на колени, обнимая, как ребенка. – Что случилось? Прекрати плакать, – Риндо пытается вспомнить, что ему говорила мать в детстве, когда он разбивал коленки. – Все хорошо, Кими. Ран напугал тебя? Она судорожно всхлипывает и мотает головой. – Нет? Тогда что? Ты боишься, – ему даже не верится, что он сейчас это скажет, – томатного сока? Может, ты боишься крови? – Нет, – говорит она придушенным голосом. – Нет. Я… Можно мне… Я хочу вымыться. Пожалуйста, Риндо… – Конечно, – он гладит ее по волосам. – Но сначала расскажи, в чем дело. Риндо тошно от самого себя – он понимает, что пользуется ее состоянием, но в другое время она ему просто ничего не расскажет. Потому он ласково предлагает: – Расскажи, Кими, и потом примешь душ. – Мне нужно сейчас, – она рвано выдыхает, давясь слезами. – Я не могу так… Пожалуйста, Риндо, ну пожалуйста, отпусти меня! – Нет, – он сжимает ее покрепче, потому что Кимико снова вырывается. – Скажи, что случилось. Если честно, Риндо и самому становится хуево – он чувствует себя каким-то дерьмом; но желание узнать, в чем причина ее истерики непреодолимо. Ему нужно знать. Иначе как он ей поможет? – Я тебя ненавижу, Риндо. Ненавижу. – Все будет в порядке, – он ощущает, как дрожит ее тело, словно в ознобе, и прижимает к себе теснее. Не выдержав, наклоняет голову – сцеловывает слезы со щек, и на вкус они – горькие. Тихо просит: – Доверься мне, Кими. Обещаю, я сразу же отпущу тебя. Еще один всхлип, разрезающий его сердце пополам. – Моя мама, – она, заикаясь, начинает говорить, проглатывая окончания. – Моя мама… Она… Очень любила… Любит… Эйко любит томатный сок. Из всех напитков, за исключением алкогольных, она предпочитают густую кровавую жидкость – соленую, как кровь. Маленькая Кимико сидит за столом, рассеянно ковыряя заусенец на указательном пальце. Ее ладони перепачканы мелом и немного дрожат – перед ней стоит стакан, полный густого сока, и Кимико не знает, как заставить себя осушить его до дна. Ей не нравится томатный сок. – Чего смотришь? Пей, – Эйко проходит мимо, отвешивая дочери подзатыльник. – Не хочу, – признается Кимико. – Почему мы всегда покупаем только томатный? Я его не люблю. – А мне плевать, что ты любишь, – мама выдыхает сигаретный дым. – Пей, что дают. Там витамины. – Папа тоже не любит томатный, – Кимико говорит то, что думает, и совершает роковую ошибку. – Он любит яблочный. – А еще твой папа любит засовывать свой член куда не надо, – злобно отрезает Эйко. – Ты, видимо, вся в него пошла, отродье. Пей живо, или я за себя не ручаюсь. Сигарета в руках матери угрожающе тлеет. Кимико сглатывает вязкую слюну и берет стакан двумя руками под пристальным взором матери. Делает большие глотки, пытаясь быстрее расправиться с содержимым. Не получается – на втором к горлу подкатывает тошнота; Кимико ставит стакан обратно и утирает рот ладонью. – Ну? Чего ты кочевряжишься? – Эйко, как заведенная, возвышается над ней и жадно затягивается, безостановочно повторяя: – Пей быстро, дрянь! Нечего свой нос воротить, я кому говорю! – Можно я не буду? – с надеждой поднимает на нее глаза Кимико. – Если ты сейчас же не выпьешь все до последней капли, я тебе лично этот сок в глотку запихаю, – обещает Эйко и тушит сигарету в пепельнице. – Принцесса нашлась. То ей не нравится, это она не будет. Ты специально меня изводишь, да? Нравится мать доводить? С отцом ты себя так не ведешь! – Папа на меня не кричит, – угрюмо шепчет Кимико. – Что ты сказала? Кимико пялится в стол. – Что ты сказала, дрянь?! Эйко хватает ее за волосы и оттягивает назад, вынуждая запрокинуть голову. От боли Кимико морщится – на глаза наворачиваются слезы, но она знает, что если плакать громко – мама разозлится сильнее. Хотя она уже и так на взводе – руки матери трясутся, а щеки краснеют; она глядит на Кимико с ненавистью, потому что видит в ней свое личное унижение, свою разрушенную до основания жизнь – и когда дочь заходится в крике: – Пусти, я все папе расскажу! Эйко не выдерживает. Она больно надавливает на щеки Кимико – и льет сок ей в горло, переворачивая стакан. – Пей, сучка мелкая! Густая жидкость заливает Кимико рот, щеки и нос – она вдыхает липкий сок и не может вздохнуть, не получается даже сделать глоток воздуха – Кимико задыхается, стекло противно стукается об зубы и, кажется, крошится, как и маленькое сердечко ребенка. Когда стакан пустеет, Эйко отшвыривает его в сторону – стекло разлетается по полу прозрачными брызгами вперемешку с красными каплями. Кимико сползает прямо в осколки, кашляя и рыдая, хватается испуганно за грудь – у нее начинается истерика, безобразная, с подвыванием и судорожными рваными вздохами. – Не смей говорить отцу, поняла, – Эйко оглядывается, понимая, что натворила. Понимая, что сделает с ней Кьёгоку, если дочь пожалуется. – Я… Все ему скажу…, – сдавленно произносит Кимико. – И он меня заберет! Мы от тебя уедем! Эйко неприлично смеется. – Да ты ему нахуй не сдалась, идиотка. Заберет он тебя, как же. Где твой папаша пропадает целыми неделями, а? Почему он к тебе не приходит? Потому что ты никому, кроме меня, не нужна, это ясно? Расскажешь отцу – я себя убью, понятно? Не будет больше у тебя мамы. Ты будешь виновата. Кимико недоверчиво смотрит на нее, утирая слезы. – Не веришь? – Эйко хмыкает. – Ну смотри тогда. Она подбирает один из осколков и проводит по предплечью, поперек вены – Эйко знает, что резать нужно вдоль, но для ребенка и этого представления хватит. Кровь стекает на пол – Эйко опускается туда же, закатывая глаза. Через секунду Кимико срывается с места и подбегает к ней. – Мама, ты что? Мама, не надо, я ничего не скажу папе, обещаю! Ничего не скажу, мама, мам… Ты чего… – Точно не скажешь? – Эйко смотрит на дочь из-под полуприкрытых век. – Точно, точно, – рыдает Кимико, зажимая ладошками порез. Кровь смешивается с томатным соком на ее пальцах – все красное. Красное. Красное. Сок и кровь. – Мам, тебе надо в больницу, – дрожащая Кимико падает на колени, не замечая, что один из осколков впивается в кожу. – Не надо, – отказывается она. – Принеси бинт и аптечку, поможешь сделать перевязку. Кухня напоминает побоище – когда Эйко заматывает порез и удаляется в гостиную, Кимико оттирает пол от липких засохших пятен, роняя слезы на плитку, собирает осколки и – себя по кусочкам. В воскресенье приходит Кьёгоку и Кимико ему ничего не рассказывает.