Плохим девочкам везёт в любви

– Ты знаешь, что твой отец убил моего? – буднично спрашивает Риндо. Кимико заходится в приступе кашля – кусочек груши застревает в горле, мешая дышать. С трудом успокоившись, она мнется, оттягивая время, но все-таки отвечает: – Да. – А про то, что он подсадил мою мать на наркотики? – Нет. Кимико недоверчиво хмурится. – Нет, – повторяет. – Ты не врешь? – По-твоему, я стал бы врать о таком? – огрызается Риндо. – Без понятия, на что ты способен. Я тебя совсем не знаю, – вдруг говорит она и осознает, что это правда. Вообще, Кимико за жизнью Хайтани пристально следит. В детстве, когда отца убили – она еще была десятилетней малышкой; Кими интересовалась братьями, охваченная жаждой мести. Ждала, когда они покинут исправительную колонию. Собирала информацию. Жадно впитывала слухи. Параллельно росла и училась выживать в криминальном мире. Со взрослением пришло осознание – на убийство она никогда не решится. Увидев мельком на улице отбывших наказание Хайтани, поняла – не сможет. И справедлива ли была бы такая месть? Кимико знает, что ее папа убил старшего Хайтани. Он тогда пришел к ним домой – грязный, уставший, с пятнами крови на одежде. Ласково потрепал по голове подбежавшую Кимико – а она полезла к нему в карман. У них была игра – Кьёгоку приходил редко, но всегда приносил с собой что-нибудь вкусное для «своей малышки». Кимико должна была эту вещь незаметно выкрасть из кармана – так она научилась искусно воровать; первые попытки были неудачными, но со временем она приноровилась – отец не успевал дойти до гостиной, а сладость уже оказывалась в цепких пальчиках Кимико. В тот день Кимико достала из кармана окровавленный нож. На вопрос «что это, пап?» последовал лаконичный ответ: – Я стал заместителем главаря в Роппонги. Убил Хайтани. Хайтани. Фамилия врезалась в память на всю жизнь. Отец потрепал ее по голове привычным жестом, как собаку. – Моя малышка, скоро переедем в новый дом. Будем жить вместе. Кимико неуверенно улыбнулась. В ее голове проносились сотни мыслей, детских, наивных: разве убивать можно? А что с родными того мужчины? А почему они не могут переехать сейчас? Почему папа приходит так редко?.. В пятнадцать Кимико осознала, что отец любил ее так, как любит ребенок подаренного на Рождество хомячка. Он приходил раз в неделю, приносил подарки, играл с ней час и растворялся на улицах Роппонги до следующего воскресенья. Кьёгоку никогда не брал на себя ответственность за нее. Не спрашивал, как у нее дела. Кимико – восторженная, маленькая, беззаветно любящая его, заменяла Кьёгоку сеанс расслабляющего массажа или медитацию. Тем не менее, для Кимико отец был светом в окошке. Мать ее постоянно била – не до кровавых соплей, конечно, потому что Кьёгоку бы заметил синяки на дочери; но больно щипала, пихала, могла толкнуть или отвесить оплеуху, когда Кимико долго ела суп или приносила нехорошую оценку. Поэтому приходы веселого и ласкового отца для нее тоже были чем-то вроде маленького праздника. Все радостные дни исчезли, когда она узнала, что дети того самого Хайтани забили ее отца до смерти. В парке. Голыми руками. Монстры, – повторяла маленькая Кимико, прячась в шкафу от матери. После гибели папы Эйко стала совсем раздражительной – могла накричать просто так, оскорбить, один раз потушила сигарету о плечо Кимико. Нет. Не один раз. Просто следующие разы мать вдавливала тлеющий окурок в то же место. Всегда в одно и то же место. Всего двадцать один раз. Это был ее метод наказания – Кимико росла тощей и болезненной. Плохо ела. Когда она возилась долго за столом, отказываясь доедать – мать садилась напротив и закуривала. Пока она дымила, нужно было доесть. Кимико часто не успевала. Ее тошнило от супа и плавающего жирного мяса в нем. После Эйко стаскивала с нее кофту и тушила окурок об ее плечо. В пятнадцать Кимико дала ей отпор. Было страшно и стыдно – она вся горела изнутри, когда оттолкнула мать, а потом дала ей пощечину. Тряслась от страха, но понимала – сейчас или никогда. Мать начала водить в дом мужчин, и они смотрели. До нее никто не дотрагивался, но – однажды один из них зашел в ее комнату. Сел на кровать и начал смотреть на Кимико, которая притворилась спящей, едва скрипнула дверь. Он сидел до утра – она чувствовала его липкий и тяжелый взгляд. Сидел и смотрел. Просто смотрел. Часа четыре – Кимико боялась даже дышать. Тело затекло от неудобной позы, она вся вспотела под одеялом – и ей было так страшно, так страшно, как никогда в жизни. Мама спала, выпив очередную бутылку вина после ужина. Наутро Кимико сделала вид, что ничего не было. Это было ее любимым занятием – делать вид, что ничего не было. Не было, не было, не было. Ни окурков, ни взглядов, ни тычков в спину потехи ради, ни затрещин, ни пьяных гостей, требующих, чтобы она спела им песенку, ни-че-го не было. – В чем дело? – Риндо, обеспокоенный ее отсутствующим выражением лица, подается вперед. – О чем ты думаешь? – Не было, – на автомате выдает Кимико. Спохватывается, зажимая ладонью рот. – То есть… Я действительно не знала. – Твой отец был ублюдком. Ничтожеством, – выплевывает Риндо. – Скажу прямо: я счастлив, что он сдох. Она кивает. Да, Кимико может его понять. Да, отец сделал им больно. Ей жалко Риндо, оставшегося без матери. Наверное, она была не такой, как Эйко. Но если бы Хайтани не убили Кьёгоку, то и Кимико бы тоже не была такой, как сейчас. Сломанной. – Но я не собираюсь переносить свое отношение к нему на тебя, – продолжает Риндо. – Это ясно? Я ждал встречи со своим соулмейтом. Я ждал тебя, Кими. Она невольно вздрагивает. – Что ты сказал? – Я ждал встречи … – Не это. Как ты меня назвал? – она нервно ерзает на диване. – Кими. Я называю тебя Кими, – Риндо разговаривает с ней, как с ребенком. – Мне нравится, как это звучит. Ласково. Да, – мысленно соглашается Кимико, которая свое имя ненавидит. Кимико-Кимико-Кимико, – вот что она слышала каждый раз от матери, получая очередную оплеуху. – Ты дорогой ребенок, Кимико. Я за тебя всю жизнь расплачиваюсь. – Тебе не нравится? – Риндо внимательно следит за выражением ее лица. Хрена с два он прекратит ее так называть, но спросить решает. – Мне… Кимико прикусывает губу. – Все равно. Называй как хочешь. Риндо усмехается. То, что она не язвит в ответ – маленькая, но победа. – А ты ждала меня? – Нет, – быстро отвечает она. Лжет. Сначала… Ждала. Когда узнала, кто ее соулмейт – полгода назад Кимико случайно сталкивается с братьями в толпе, благо, Риндо ее не замечает; последняя надежда мучительно умирает в конвульсиях. У них нет будущего. Пусть ее отец и совершил непростительное по отношению к Хайтани, он все же был ее отцом. Любил ее, хоть и по-своему. Благодаря Кьёгоку Кимико хотя бы немножко узнала, что такое забота и ласка. – Значит, ты не веришь в связь истинных? – Верю. Просто… Она обреченно мнет в руках капюшон его толстовки, лежащей у нее на коленях. – Просто мы абсолютно разные. Мне не нужен соулмейт. Мне хорошо одной. И наши родители… Как ты себе это представляешь? Когда я вижу твоего брата, мне хочется что-нибудь разбить. – Можешь бить, сколько хочешь, если тебе станет легче. – Я хочу разбить что-то об его лицо, – отвечает Кимико. – С этим будут проблемы, – Риндо мягко улыбается. – Ран, конечно, доброжелательно к тебе настроен, но, боюсь, Хару будет против. – Хару – это его соулмейт? – Да. Ее зовут Харуми Вада. – Красивое имя. – У тебя лучше, – Риндо встает и подходит к Кимико, испуганно застывшей при его приближении. – Так мы договорились? – О чем? – О том, что ты остаешься здесь. Со мной. – Я уже сказала, что мне не нужен ни соулмейт, ни парень, ни кто-либо еще, – раздраженно выпаливает она. – Сколько раз это повторить? Мне хорошо одной! Одной, понимаешь? – А ты когда-нибудь пробовала быть с кем-то? – спокойно спрашивает Риндо, глядя ей в глаза. Убирает упавшую на лицо прядку, заправляет ее за ухо – Кимико нервно поджимает губы; не зная, что сказать, отводит взгляд в сторону – смотреть на Риндо с его дебильной заботой на лице почти больно. – Пробовала. Взять того же Рейджи – милый и добрый, он не раз пытался привести их дружеские взаимоотношения к чему-то большему. Но как Кимико вообще могла подумать о том, чтобы разделить с ним жизнь, если после двух часов болтовни с Рейджи ей хотелось запереться в комнате на замок и просидеть там неделю в одиночестве? Она устает от него. От людей. От шума. Кимико постоянно хочется, чтобы ее никто не трогал. Чужие прикосновения вызывают неприязнь и желание принять душ, чужие советы – раздражение и гнев. – С кем? – Риндо продолжает говорить спокойно, но Кимико улавливает изменения в его голосе. Он начинает злиться. Ах, да – это его слабое место. – Рейджи… – Ты так и не сказала, кто он тебе. – Друг. Просто друг, – объясняет Кимико. Риндо садится рядом с ней, вытягивает из спутавшейся копны одну темную прядку и рассеянно наматывает на палец. – Мы давно знакомы, с детства. Рейджи хороший. Не надо его трогать. – Я не собирался. Пусть «хороший Рейджи» просто держит свои фантазии при себе. – Какие еще фантазии? – она недовольно отбирает у него прядь своих волос. – Прекрати. – Уж не знаю, – ухмыляется Риндо, беря ее ладонь в свою. – Но то, что он к тебе неравнодушен – факт. Ты бы видела его лицо, когда я объявил о том, что являюсь твоим соулмейтом. – Черт, – Кимико прикусывает губу. Она ведь так и не связалась с Рейджи. Наверное, он с ума сходит от волнения. – Мне надо ему позвонить. – Зачем? – Надо, – она хмурится. Рейджи должен был присмотреть за ее матерью, пока Кимико лежала в больнице. Ей нужно быть на связи с ним – вдруг что случится? – Это не ответ на вопрос. – Я не хочу отвечать. Ты не можешь говорить, с кем мне общаться. Это раздражает, – она поворачивается к нему лицом, – и я еще не дала согласие быть здесь. – Уже дала, на самом деле, – Риндо глазами указывает на их пальцы, сплетенные вместе. Кимико недоуменно моргает. Когда он успел взять ее за руку? Сколько они так просидели? – Видишь, – он довольно улыбается. – Ничего страшного и противного, верно? Она смеряет его гневным взглядом. – Нужно было спросить. Не надо постоянно хватать меня без разрешения! Риндо склоняет голову набок, продолжая насмешливо улыбаться. – Спросить – значит получить отказ. – Получать отказы иногда полезно, знаешь ли. – Не знаю. Никогда не сталкивался с такой проблемой. – Это намек на твою бурную сексуальную жизнь? – не сдерживается Кимико. – Это намек на твою ревность? Она фыркает. – Конечно, нет. Разве можно ревновать того, на кого тебе все равно? – А тебе все равно, Кими? – Риндо подносит ее руку к своему лицу и медленно прикасается губами к коже. Держит ее двумя ладонями, будто хочет согреть. Безотрывно смотрит в глаза Кимико – молчаливый взгляд, пропитанный немым вопросом. Так тебе хорошо? Что ты чувствуешь? Страх, – понимает она. От эмоций грудь распирает – и это пугает, словно кто-то выбрасывает ее за борт без парашюта. Мгновения в воздухе полны красоты и свободы – но она расшибется. Кто-то всегда расшибается. Кимико осторожно тянет руку на себя. – Я устала. Избегает его взгляда. Беззастенчиво врет – но Риндо, разгадавший ее неумелую попытку сбежать от него в свой панцирь, не настаивает. – Хорошо. Я отнесу тебя в спальню. – Что? – Кимико ошарашено моргает. – Я лягу здесь, – тяжело вздыхает Риндо. Боже, как сложно. – Ты займешь спальню. Ему даже лень объяснять все эти вещи – что в спальне кровать больше и удобнее, что Риндо вставать через шесть часов – он будет готовить себе утренний кофе и греметь посудой, так что наверняка разбудит Кимико, которой нужен покой и отдых. – Кими, – зовет он ее лукаво, поднявшись с дивана. Когда она поднимает на него глаза, ехидно спрашивает: – Можно тебя отнести или сама пойдешь? – Идиот, – она швыряет в него толстовку. – Сама пойду. К тому же мне нужно в ванную. Едва она встает на ноги, как тут же кривится от неприятных ощущений – обезболивающее уже подействовало, но вес тела заставляет ожоги гореть и пульсировать. Риндо незамедлительно обхватывает ее за талию, без труда поднимая вверх. – Донесу до двери, дальше сама, – говорит, замечая, что Кимико неловко кладет руки ему на плечи, осторожно хватаясь за ткань свитера. Касаться открытых участков кожи она старательно избегает – даже отклоняется чуть-чуть назад, чтобы уменьшить плоскость соприкосновения. Сказать, что Риндо недоволен – ничего не сказать. Но он молча ставит ее возле раковины, оставляя одну и выходит, закрывая дверь. Осознает, что торопит события – но во всем виновата его жадность, отчасти взращенная Раном. Старший никогда не скупился на заботу и исполнение прихотей Риндо – самое лучшее отдавалось ему; Ран, конечно, не жертвовал собой во имя капризов младшего, но старался, чтобы тот был всем доволен. Внушал ему, что они – короли, достойные всего самого лучшего в мире. Риндо просто не терпится быстрее получить свое. В том, что Кимико будет его, он не сомневается.