Плохим девочкам везёт в любви

– Вам выписывали рецепт? – доктор доброжелательно смотрит на Кимико, постукивая ручкой по столу. – Или вы, так скажем, самостоятельно назначили себе препарат? Надоедливый размеренный стук, отсчитывающий время до ее казни. Она облизывает пересохшие губы. – Я сама. – Какое количество подавителей вы принимали в сутки? – Шесть… Нет, восемь таблеток. По две четыре раза в день. В глазах врача мелькает нечто похожее на недовольство, но он успешно прячет его за вежливой улыбкой – это дорогая клиника, где любого посетителя готовы облизывать с головы до ног. Но Кимико все равно чувствует себя так, словно ее вот-вот оттаскают за волосы, отчитают, как капризного ребенка – выведут в центр зала, держа за ухо, и громко отругают при всех. Она послушно отвечает на вопросы: на протяжении какого времени вы принимали подавители, какого производителя, что при этом ощущали, не было ли побочных эффектов, когда в последний раз пили таблетки… Голова идет кругом. Предплечье неприятно ноет – на бледной коже уже выступают красноватые пятна от цепких пальцев Риндо. Как ни странно, Кимико почти не винит его в произошедшем. Чем дольше говорит с ней врач, объясняя последствия ее решения, тем сильнее Кимико окутывает страх. Она не знала, что они могут быть такими. Вернее, самонадеянно думала, что ее это не коснется. – Придется пройти полное обследование, – сообщает доктор. – И сдать расширенные анализы. Кимико кивает, заторможено смотря в стену, пока врач быстро водит ручкой по листку бумаги. – Держите, – он протягивает ей бланк. – И не тревожьтесь так. Учитывая, что вы хорошо себя чувствуете, поводов для сильного беспокойства пока нет. Пока, – мысленно выделяет это слово Кимико. Надо ли говорить, что она всегда была неудачницей? Ее таскают по кабинетам добрых три часа – все это время она не видит Риндо, что к лучшему – наверняка он еще в бешенстве. Вместо этого Кимико покорно выполняет указания врачей, нервно теребит края футболки и переминается с ноги на ногу, чувствуя неприятное покалывание в ступнях. Когда ей торжественно объявляют, что все в порядке – на первый взгляд, но результаты анализов будут готовы только завтра к утру, она с облегчением выдыхает, осознавая, насколько была напряжена все это время. – Можно воды? – просит она у медсестры. Та подает ей стакан – Кимико принимает его дрожащими руками, медленно глотает, оттягивая неизбежное; ей страшно выйти в коридор и увидеть Риндо. Она помнит, как это случилось. Был теплый вечер, весна; вокруг все благоухало, распускаясь пышным цветом. Кимико и подумать не могла, что в тот день ее сердце зацветет тоже. Когда она видит Риндо – спустя почти семь лет, точно зная, что вот эти руки держали ее отца, пока старший наносил безжалостные удары, то вместо привычного отвращения и гнева чувствует, как среди ребер разливается жидкая лава. Становится горячо. И страшно. Страшно хочется подойти, посмотреть в глаза, прикоснуться к ладони; страшно оставаться на месте; страшно сделать шаг. Кимико позорно сбегает, пока есть возможность – молится всем богам за то, что Риндо ее не увидел. Значит, ничего не понял. Может, почувствовал лишь чей-то пристальный взгляд на своем лице – обернулся, но никого уже не было. Кимико удается скрывать свою тайну полгода. Она искренне верит в то, что так будет лучше. Ее соулмейт – зло; ничего у них не выйдет. У таких, как он, никогда ничего не получается – они могут только ломать и калечить; а Кимико тронь пальцем – и она рассыплется, потому что и так уже вся в трещинах. Старая фарфоровая статуэтка на полке. И смотрится некрасиво, и выкинуть жалко. В Кимико радуется обиженный маленький ребенок, когда она вытряхивает на ладошку две округлые пилюли, добытые через знакомых. Запивает теплой водой из-под крана, ощущая, как таблетки проскальзывают внутрь, и садится на шатающуюся табуретку на кухне. Кимико думает о том, какая она сильная, на самом-то деле. Ей никто не нужен, она в состоянии справиться со всем сама. Тащит за собой ворох проблем, как грузчик неподъёмную коробку со склада; и только и делает вид, что улыбается. У грузчика после будет болеть спина; у Кимико – сердце. Потому что говоря откровенно и искренне – ни черта она не сильная. Слабая-слабая-слабая. Кимико просто проще закрыться в комнате и глядеть на мир сквозь грязное стекло в оконной раме; проще выпить подавители; проще закрыть глаза, чтобы не видеть. Если ты ничего не чувствуешь, то и больно тебе никто не сделает. Если ты никого не любишь, то и сердце твое будет спокойно. Будет целое. Кимико замирает на месте, когда встречает взгляд Риндо – все еще помутневший от гнева, будто глянцевую поверхность склер оплавила кипящая внутри ярость; но делает шаг. Один, второй, третий. Едва не рассыпается на части от злого: – Что сказал врач? – Все в порядке. Кажется, – добавляет она неуверенно. В глаза ему не смотрит. Смотрит на мыски ботинок Рана – тот стоит чуть поодаль, прислонившись к стене, и ублюдочно насвистывает какую-то веселую мелодию, словно вокруг не больница, а торговый центр. Кимико уверена, что Рану плевать на все происходящее – если Риндо вдруг сейчас схватит ее и шваркнет головой об пол, то он и глазом не моргнет. Наверное, только устало вздохнет и начнет обдумывать план спасения младшего от полиции. Но нет – она ошибается; понимает это, когда на плечи вдруг ложится ткань, пахнущая чем-то ароматным и горьким. Даже вздрагивает от неожиданности – инстинктивно хватается за рукава, поднимает глаза вверх в недоумении. – У тебя зубы от холода клацают, – говорит Ран раздраженно. – Ненавижу этот звук. Кимико поправляет чужой кардиган на плечах, подавляя желание стащить его и швырнуть владельцу обратно. Ей и вправду холодно – Риндо вытащил ее из квартиры в одной футболке, да и сам толком не оделся – на нем тонкий свитер; потому Рану приходится пожертвовать своей вещью. – Что значит «кажется»? – от хриплого голоса Риндо становится еще холоднее – Кимико кутается в теплую ткань, упорно разглядывая плитку под ногами. – Анализы будут готовы завтра. – Поехали тогда, – вмешивается Ран, и за это Кимико ему почти благодарна. Обратный путь проходит в молчании – Хайтани как воды в рот набирают, лишь изредка переглядываются – и она знает, что для них эти гляделки равны полноценному разговору, но расшифровать их не получается. Когда Ран паркуется возле дома, выходит Харуми. От «солнечной девочки» мало что остается – брови нахмурены, шаг – чеканный; она замирает возле машины и пристально смотрит на Кимико через стекло, и в этот момент чертовски становится похожей на своего соулмейта. – Можно тебя на пару слов? – спрашивает, когда Кимико покидает салон. Отводит ее в сторонку, подальше, чтобы братья не слышали их беседу, и взволнованно говорит: – Послушай, я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. С ними нелегко, правда? Не буду тебе что-либо советовать… У Кимико едва не вырывается искреннее «спасибо» – на ее памяти впервые кто-то не собирается указывать ей, что делать. – В общем, если ты не хочешь оставаться сегодня с Риндо, то можешь поехать к нам с Раном, – вдруг предлагает Харуми. От удивления Кимико растерянно хлопает ресницами. Что?.. – Не волнуйся, у нас просторная квартира, – продолжает Харуми. – И Ран тебя не обидит. Если тебе некомфортно после случившегося… – Нет, все нормально, – перебивает ее Кимико, улавливает огонек сомнения и добавляет: – Правда, все хорошо. Я лучше здесь останусь. В конце концов, это смешно – у Кимико есть свой дом; гостить у кого-то она в принципе не любит, как и принимать гостей – личное пространство ценит превыше всего. Как же странно, что на Риндо это не распространяется. Впрочем, тут можно найти объяснение – дурацкая связь, переворачивающая мир с ног на голову. – Ладно, – Харуми улыбается и снова теплеет. – Если вдруг тебе захочется поговорить, то, знаешь, я всегда могу с этим помочь. Она неловко касается руки Кимико – вопросительно, боясь потревожить ее лишний раз; но Кимико не чувствует привычного раздражения – спину обдает жаром. Риндо. – Идем уже, – он бесцеремонно хватает ее за предплечье. – Хару, Ран ждет. Харуми кивает – во взгляде плещется немой упрек, который Риндо успешно игнорирует. Он и сам знает, что перебарщивает. Но по-другому не получается. В квартире прибрано – благодаря Харуми, разумеется; Риндо усаживает Кимико на диван, сам садится напротив, выпрямив спину – напряженный и все еще злой, как голодный пес; смотрит исподлобья, будто на кость. – Я не могу заставить тебя полюбить себя, – начинает первым. – Ты понимаешь это? Не могу следить за тобой, как за ребенком. Что ты ешь, оделась ли тепло, жрешь ли ты, блять, таблетки горстями. Пока ты не начнешь заботиться о себе, ничего хорошего не будет. Кимико молчит, разглядывая собственные руки. Вздрагивает от следующего вопроса, опускающегося кнутом на спину: – Чего ты хочешь этим добиться? – Мне просто нужно место, где я могу спрятаться от всего мира, – выдавливает она из себя жуткое признание. Оно тяжело дается – выкатывается из горла, застревая шипами в плоти, но все же вылезает наружу. Маленький ребенок внутри заливается слезами от облегчения. – Я стану для тебя таким местом, Кими. Тебе стоит только попросить. Риндо ломает ей кости одной фразой – и одним касанием ладони к щеке; Кимико подается вперед, отвечая на ласку. Риндо ломает ей заново кости, которые срослись неправильно. В этом он профессионал.