Плохим девочкам везёт в любви

– Надеюсь, мы друг друга поняли, – на прощание Риндо небрежно толкает ее назад, все еще зажимая рот – получается не больно, но обидно. Неприятно. Унизительно – особенно когда он брезгливо смотрит на нее, а затем вытирает руку о низ свитера, будто бы ее кожа оставила грязь на его пальцах. – Я найду способ запихнуть тебя в клинику, если ты не уймешься, – добавляет он холодно. – Поверь мне, это труда не составит. Только там не будет вежливых врачей – палата на шесть коек, каша на завтрак, обед и ужин и ледяной душ по вечерам. Ясно? Она кивает. Да, ей ясно. Риндо кажется Эйко симпатичным на первый взгляд – эдакий светловолосый мальчик в элегантных очках, почти пример для подражания, если бы не темные узоры на руке и слишком тяжелый взгляд. Но даже он не портит мнение Эйко о младшем из братьев Хайтани, как и биография – она их заочно считает спасителями, избавившими ее от Кьёгоку, потому смотрит на Риндо благосклонно. И увиденное ей нравится. Милый мальчик. Красивый. Жестокий, несмотря на юный возраст. Чем-то напоминает ее возлюбленного – тот тоже был хорош собой – выглядел как пирожное с кремом за стеклом витрины; однако когда Эйко поняла, что беременна, то вся сладость вмиг стала отдавать горечью на языке. Когда злость искажает черты лица Риндо, Эйко пугается – до того он становится похож на Кьёгоку. Тот тоже злился, как бешеный пес – хватал ее больно, прижимая к стенке, и угрожающе шипел о том, что лучше бы ей заткнуться и не отсвечивать – ее дело следить за маленькой Кимико; на остальное она прав не имеет. Свежий ожог на плече горит под шелковой тканью халата – вернувшаяся в гостиную дочь удивленно смотрит, замечая бледность матери и испуг в ее глазах. Не нужно быть гением, чтобы догадаться – пока ее не было, что-то произошло. Кимико думает, что это «что-то» ей совсем не понравится. Кимико думает, что должна хоть как-то отреагировать. Но на деле разбираться не хочется – мама цела, и, скорее всего, Риндо просто сказал ей что-то неприятное. Сказать по правде, она этого заслуживает, – мелькает где-то внутри злорадно-ехидное. – Все в порядке? – ради приличия интересуется Кимико. Эйко кивает, напряженно поводя плечами. – Да, – не удерживается от шпильки: – Мы тут мило болтали, пока тебя не было. Никакая боль от ожога не сравнится с той яростью, что полыхает у Эйко внутри. Во-первых, Риндо напугал ее. Во-вторых, унизил – она действительно считает себя красивее дочери. Эйко никак не может смириться с тем, что увядает, как сорванный цветок – категорически отказывается замечать морщины, отеки по утрам из-за спиртного, серость кожи и потухший взгляд – упорно надевает старые короткие платья, флиртует с продавцами мужского пола в магазинах, зазывно улыбается прохожим. А этот мальчик… Растаптывает ее, как тот самый злосчастный окурок ногами. Сидит напротив, рассматривая – выражение лица у него самодовольное; и усмехается. Чувствует свое превосходство. Короли Роппонги, – всплывает у Эйко в голове статус братьев. И что, что бывшие – очевидно, высокомерие и ублюдочные ухмылки им достались вместе с кровью отца и молоком матери. Эйко подносит ладонь ко рту, прикусывая палец до щемящей боли. Ничего. Ничего, Риндо Хайтани свое еще получит. Эйко об этом позаботится. Взгляд падает на Кимико – она выглядит потрепанной и смертельно уставшей, но в душе Эйко ничего не дергается; вид дочери вызывает в ней лишь злобу, тоску по безвозвратно ушедшей молодости и горькое разочарование. Кимико совсем не похожа на нее. Ни капли. Темные глаза, вишневые губы, тонкие пальцы – все досталось ей от отца. Даже характер этого ублюдка. Эйко смотрит на нее – и еле сдерживает отвращение. Картинки маленькой пятилетней Кимико, держащейся за ее ногу – смотрящей снизу застенчиво; тускнеют, превращаясь в мутное серое ничего. Как бы она не старалась, не смогла полюбить ее. Не вышло. Кимико ей чужая – Эйко понимает это, когда случайно замечает в зеркале свой взгляд, обращенный к дочери, наполненный брезгливостью и раздражением. А вот Хайтани на ее дочь смотрит совсем по-другому – Эйко бы сказала – собственнически, если бы его взгляд не был таким внимательным, подмечающим жалкие мелочи: трепет ресниц, поворот головы в его сторону, легкую дрожь рук. Все это Риндо откладывает у себя внутри, расфасовывает по пакетикам, раскладывает по полочкам. Запоминает. Любуется. Смотрит на Кимико так, как на Эйко никто никогда не смотрел. Это бьет по самолюбию еще сильнее. Нежеланный ребенок, разрушивший жизнь, принадлежащий ей – Эйко считает Кимико своей собственностью; она годы потратила, чтобы слепить из нее нечто удобное и покорное, выполняющее любые прихоти; сейчас этого ребенка у нее нагло пытаются отобрать. И ведь получается. У этого заносчивого ублюдка получается, – сцепив зубы, думает Эйко, видя, как дочь перед тем, как ответить на вопрос, бросает осторожный взгляд на Риндо. И ладно бы она этими взглядами разрешения спрашивала – так нет же, получает взамен нечто большее, чем простое одобрение. То, чего Эйко никогда ей не давала – ощущение безопасности, поддержку, заботу, восхищение. Последнее – особенно неприятно; как можно уделять внимание такой, как Кимико? Вот Рейджи бы никогда себе ничего подобного не позволил, – мелькает вспышкой в голове, а потом до Эйко доходит: Рейджи. Вот кто ей поможет. Удобный сосед, влюбленный в Кимико, надеющийся заслужить ее расположение своим хорошим отношением к Эйко – станет идеальным помощником; все будут довольны – дочь по-прежнему будет принадлежать ей, а Рейджи избавится от соперника. Все сложится безупречно. Если правильно сыграть – Кимико на своего соулмейта больше никогда не взглянет без отвращения. Эйко на радостях закусывает губу – внутри все ликует и дрожит в предвкушении; она даже находит в себе силы попрощаться с Риндо почти доброжелательно – а дочь обнимает, чего давно не делала. – Что ты ей сказал? – интересуется Кимико по пути к машине, поскольку воодушевление матери не остается для нее незамеченным. – Только то, что она заслужила, – хмуро отвечает он. – Кими, твоя мать больна. Ей место в клинике. – Она не ляжет туда добровольно. – А зачем спрашивать? – Как у тебя все просто, – она качает головой. – Да? Зачем спрашивать у других, чего хотят они; главное – ты этого хочешь, верно? – Я много чего хочу, но умею себя сдерживать. – Да ладно? – восклицает она с возмущением. – Что-то не верится! – Если бы я делал все, что хотел, – он награждает ее долгим раздевающим взглядом, – мы бы сейчас занимались другими вещами. Кимико поспешно закрывает рот. Намек более чем понятен – и ей бы возмутиться, сказать, что она – не объект для сексуальных утех, может, даже добавить что-то про бурное прошлое Риндо, но… Но от его взгляда у Кимико теплеет внизу живота – под кожей невыносимо зудит и пульс ускоряется до невозможных пределов. Она отворачивается в сторону окна, рассматривая мелькающие за затемненным стеклом здания – и ничего не видит перед собой. Атмосфера в машине напряжена – после фразы Риндо повисает неловкое молчание, которое сохраняется до самого дома. Он помогает ей выйти из автомобиля – хватает за руку; прикосновение обжигает – она дергается, как ошпаренная, но Риндо только усиливает хватку. – В чем дело? – он воспринимает это как страх перед ним, потому хмурится. – Все нормально, – слабо говорит Кимико. Отворачивается – слишком смущенная, чтобы продолжать разговор; место, где были пальцы Риндо, приятно покалывает. В квартире она проскальзывает в ванную и после душа долго смотрит на себя в зеркало. Оценивающе. У Кимико молочно-розовые разводы на плече, татуировка под сердцем и еще с десяток шрамов по всему телу – некрасивых, портящих все, как неаккуратные мазки черной краской на весеннем пейзаже. А вот у ее соулмейта тело совершенное. Красивое, будто вылепленное умелым скульптором и украшенное чернильными узорами. Кимико могла бы бесконечно перечислять: выпуклые дорожки вен на предплечьях, широкие ладони с сильными пальцами, разворот плеч, то, как Риндо хмурится, сводя брови к переносице, или то, как зачесывает назад волосы по утрам. – Что с лицом? – спрашивает Риндо, наливая чай в ту самую кружку с котом, над которой она смеялась в первый день. Кажется, что это было целую вечность назад. – А что с ним? – Кимико устало отбрасывает назад влажные пряди. – Недовольное. – Каким оно должно быть, учитывая сегодняшний день? – Ты сама виновата, – жестко произносит Риндо. – Не надо было жрать подавители. – Это мое дело. – Разрыв связи – тоже только твое дело? Она не успевает моргнуть, как Риндо оказывается перед ней. Наклоняется, упираясь руками в спинку дивана по обеим сторонам от ее головы – нависает сверху угрожающе. – Ты, блять, совсем ничего не поняла? – Не надо делать вид, что тебя так волнует наша связь. Если бы мы не встретились, ты бы спокойно продолжил трахать кого душе угодно и жил бы себе счастливо, – шипит Кимико. – Разве нет? Скажи честно, Риндо, ты рад, что у тебя такой соулмейт? – Какой – такой? – в голосе Риндо появляется недоумение, а гнев уступает место растерянности. – О чем ты? – Обо мне, – горько усмехается Кимико. – Давай посмотрим правде в глаза: у меня куча проблем, непростой характер, ужасные родители. Все это не изменить – даже связью истинных. Риндо выпрямляется, отстраняясь от нее, и в его взгляде плещется разочарование. Смотреть почти невыносимо. Кимико снова отворачивается, пока на глазах не выступили злые слезы. – Знаешь, легко любить кого-то идеального, – говорит Хайтани, – улыбчивого, спокойного, беспроблемного. Отвечающего тебе взаимностью, по меньшей мере. – Кого-то, кто – не я? – сдавленным шепотом спрашивает Кимико. Ее губы дрожат от обиды, и какой же жалкой она себя сейчас чувствует – потому что надеется. – Кого-то, кто не ты, – соглашается он. Вбивает ей кол в сердце. – Ты не идеальная, Кими, – продолжает. – Но я люблю каждый твой изъян. Это делает тебя тобой. – Я тебе не верю, – она поджимает губы, чтобы не расплакаться. – Я могу это тебе доказать, если ты позволишь, – Риндо садится с ней рядом, притягивает к себе в объятия. Ладони ложатся ей на спину, мягко поглаживая – Кимико утыкается лицом в плечо, ощущая себя так, словно после изнурительного путешествия вернулась наконец-то домой. От него пахнет жжено-сладким – карамелью и ее сгоревшим сердцем; и Кимико позволяет себе обнять Риндо в ответ – впервые, прижимается теснее, чувствуя, как сладко трепещет все внутри, как медленно, но верно тает корка льда, покрывающая ее внутренности. Риндо целует ее в обнаженное плечо, туда, где ожог – футболка съехала вниз; мягкие губы оставляют невидимый отпечаток поверх шрама. Затем еще и еще – дорожка дразнящих поцелуев до шеи; чужие зубы осторожно прикусывают чувствительную кожу, чтобы потом сразу же провести языком по месту укуса. Ей становится невыносимо жарко – одежда раздражает, в грудной клетке теснится что-то, что давит на ребра. Острое, томительно-сладкое ощущение захлестывает Кимико с головой, когда Риндо раздевает сначала ее, а потом – себя; под его взглядом – откровенным и пылающим – волной проходится по всему телу, собираясь внизу живота. Ладони Риндо – теплые, с огрубевшей кожей на кончиках пальцев, медленно скользят по пояснице, слегка надавливая и вынуждая Кимико придвинуться ближе – хотя между ними и так уже свободного места нет; слишком тесно они прижаты друг к другу – даже лезвие ножа не просунешь. Риндо смотрит на нее долго и пристально – нахмурившись; и этот внимательный взгляд не вяжется с тем, как дрожит его тело от желания. Связь внутри него тоже дрожит, жжет органы в лихорадочном стремлении; но он не позволяет ей взять верх – будь Риндо чуточку благороднее и терпеливее, он бы спросил, уверена ли она; но Риндо спрашивать не любит – потому говорит хрипловатым голосом: – Я не остановлюсь, золотце. Предупреждает, не оставляя выбора. На мгновение страх пересиливает – Кимико упирается ладонями в его плечи, ощущая твердость мышц, растерянно ерзает, борясь сама с собой. Готова ли она довериться ему полностью? Очень хочется. Хочется так, что челюсть сводит, а пальцы на ногах поджимаются – но внутри под руинами ледяных глыб все еще холодно-холодно, и это самое «но» колет ее острой иголкой. – Если не хочешь, не будем закреплять связь сегодня, – нехотя предлагает он. – Тогда… Как? – она окончательно теряется, утопая в смущении. Вместо ответа Риндо ухмыляется – дерзко и широко, обнажая белоснежные зубы; не выдерживает – как очаровательно-мило она смотрится с этим немым вопросом в глазах. – Вот так, – шепчет он перед тем, как толкнуться языком ей в рот – с жадностью; проглатывая тихий стон, от которого остатки самоконтроля просто уносит начисто. Когда Кимико подается всем телом вперед, сжимая тонкие пальчики на его плечах, Риндо окончательно забывает обо всем на свете. Падает спиной на диван, увлекая за собой. Ее – вот такую отзывчивую, стонущую, раскрасневшуюся – хочется взять немедленно; даже против воли – неважно, как, главное, чтобы она стала его. У Риндо сбивается дыхание, он дышит тяжело и часто, как после бега: стискивает зубы, приказывая себе остановиться; скользит ладонью по ее животу – и Кимико чувствует каждую шероховатость на его ладони, содрогаясь от предвкушения, а Риндо прикрывает веки, слабо надеясь, что это поможет обуздать его жажду. Между ног у Кими жарко – он на пробу касается нижнего белья – как и думал, уже влажное. Осознание этого током проходится по всему телу – и оно, кажется, начинает жить своей жизнью, потому что его бедра толкаются вверх – он изнывает от желания оказаться внутри Кимико так сильно, что еще немного – и от выдержки ничего не останется, он просто разложит ее на диване и оттрахает так, как представляет последние пару ночей. Риндо открывает глаза – и это, блять, становится последней каплей: потому что Кимико, сидящая на нем верхом – восхитительна с раскрасневшимися щеками и горящими темными глазами. Удовольствие ей к лицу – темные волосы разметаны по плечам, едва прикрывая грудь; когда она встречает его взгляд, то запрокидывает голову назад и сама двигает бедрами, вырывая из горла Риндо шипение. – Блять, – выдыхает он, рывком садится и заставляет Кимико встать на колени. Сам поступает аналогично, избавляясь от нижнего белья – следом на пол летят ее трусики, волосы Риндо наматывает на кулак и заставляет Кими прогнуться, прижимая ее к своей груди. Член проскальзывает между влажных складок – Кимико раздвигает ноги шире, когда он толкается вперед и снова – назад, пачкаясь в ее смазке. Свободной рукой проводит по низу ее живота, медленно опускаясь вниз – Кимико издает полувсхлип, когда он грубо целует ее в шею, в то время как его пальцы круговыми движениями массируют клитор – и от этого контраста становится так хорошо, что с ее губ срывается еще один стон, а за ним – еще и еще, блять, слушал бы вечность. Кимико запрокидывает голову, хватая открытым ртом воздух, судорожно хватается за его плечи, заводя руки назад – ее буквально скручивает-ведет-выламывает от того, как пульсирует член Риндо внизу, раз за разом проскальзывая вперед, трется, задевая чувствительные места – она двигает бедрами ему в такт, не в силах больше терпеть, практически изнывает от желания ощутить распирающую наполненность внутри. Риндо увеличивает нажим, ускоряя темп – тело Кими мелко дрожит в его руках, ощущений так много, что становится нехорошо – в глазах темнеет. Кимико уже почти ничего не соображает – все ее внимание занято лишь тем, как от пальцев Риндо распространяется жаркая пульсация, закручивается спиралью, рождается глухими стонами в груди и рваными выдохами; поэтому, когда Риндо кладет ладонь на ее горло, слегка сжимая, а затем подносит ко рту, хрипло шепча: – Оближи. Кимико послушно размыкает губы, содрогаясь в сладком спазме. От ее покорности Риндо рычит, когда она облизывает два его пальца, он чувствует, что вот-вот умрет от желания; ускоряет толчки – как бы ему не хотелось оказаться внутри нее, данное им слово дороже. Предчувствуя оргазм, он давит ей на затылок, вынуждая нагнуться вперед – быстро проводит ладонью по скользкому от смазки члену – кончает ей на спину с глухим стоном, прерывисто дыша. Когда дыхание удается привести в норму, они идут в душ – вместе; где Риндо не удерживается – целует ее в уголок губ, будто извиняясь за свою несдержанность. Мягко оглаживает плечи, на которых расцветают алые пятна – как доказательство принадлежности, а у Кимико сердце заходится в лихорадочно-быстром темпе, когда она понимает, что ей эти следы нравятся. Риндо ей нравится. Чертовски нравится. Даже не так – Кимико в Риндо влюблена.