Плохим девочкам везёт в любви

Риндо молча смотрит на омлет в круглой зеленой тарелке, изо всех сил пытаясь скрыть эмоции. Выглядит… Несъедобно. Даже отвратительно, – думает Риндо, вспоминая свои первые попытки научиться готовить. По сравнению с этой массой его кулинарные провалы кажутся шедеврами. – Это измельченный шпинат там? – уточняет он. – Да, – кивает Кимико. – Я все готовила по рецепту. Какому, блять, – едва не вырывается у него. – Из книги «Яды и их приготовление»? – Если не хочешь, – она слегка хмурится, – не ешь. Риндо скептически разглядывает омлет, больше похожий на чей-то переваренный завтрак. Ладно, он видел вещи и похуже. Стоически проглатывает первый кусок, ощущая, как на зубах трескается яичная скорлупа и с невозмутимым лицом заявляет: – Немного специй и опыта – и ты будешь готовить не хуже шеф-повара в моем ресторане. – Не притворяйся, – Кимико еле сдерживает смех. – Я пробовала, и это ужасно. Хотела посмотреть, как ты отреагируешь. – Надеялась, что я вывалю содержимое тарелки тебе на голову? – Нет, но ехидной шутки точно ждала, – признается она. – Не люблю готовить. – Видишь, как тебе повезло, – хмыкает Риндо, беря ее за руку. Да, – мелькает в голове у Кимико за секунду до того, как мобильный в кармане джинс издает противную вибрацию. Она достает телефон – веселье вмиг исчезает, стоит увидеть входящий вызов на экране. Мама. Внутри все неприятно сжимается. – Да? – Приезжай срочно, – приказным тоном говорит Эйко. В трубке слышится щелчок зажигалки, короткий шумный выдох. – Зачем? – слабо сопротивляется Кимико. – У тебя что-то случилось? – Во-первых, нужно купить продукты. Под «продуктами» Эйко подразумевает пару бутылочек чего-нибудь крепкого, разумеется. – А во-вторых? – спрашивает Кимико, отводя взгляд от Риндо, который смотрит на нее пристально и предупреждающе хмурится. – А во-вторых, я так хочу. Разве этого недостаточно? – Недостаточно, – отрезает Кимико. – Я занята. – Чем? Трахаешься с убийцей своего папочки? – хмыкает Эйко. От этих слов Кимико кипятком ошпаривает. Она вздрагивает, стискивая пальцами прохладный пластик телефона, словно ей дали пощечину. На самом-то деле, лучше бы дали пощечину, чем услышать такое. И ведь правда. Она действительно это делает. – В чем там дело? – Риндо, которому выражение лица Кими ой как не нравится, уже не скрывает своего недовольства. – Это твой соулмейт возникает? – едко выдыхает Эйко. – Дай мне телефон, – требует Риндо зло. – Подожди, – она отмахивается от него, встает из-за стола, уходит в ванную. – Мам, я приеду завтра. Сегодня не могу. – А я хочу сегодня, – упрямо заявляет она, как ребенок. – Нет, – Кимико смотрит на свое бледное отражение в зеркале. Повторяет чуть увереннее: – Нет. – Если ты не приедешь, я что-нибудь с собой сделаю. – Прекрати, пожалуйста. Кимико пытается сопротивляться, правда пытается. – Я тебе клянусь, дрянь мелкая. Не приедешь сегодня – и ты меня больше не увидишь, – в голосе матери слышится отчаяние. – Поняла? Клянусь тебе. – Ладно, – выдыхает Кимико. – Я приеду. Обессиленно опускает голову вниз, рассматривая собственные ладони. Снова. И снова. Сколько это будет повторяться? Хватит ли у нее когда-нибудь решимости проигнорировать угрозы матери? Несмотря на то, что к Эйко Кимико испытывает больше злобы и раздражения, чем любви, она все равно к ней привязана. Той самой крепкой нитью из манипуляций, лжи и оскорблений. Ты никому не нужна, Кимико, – голос матери как пластинка в голове. – Ты мне всем обязана. Всем. Жизнью – в первую очередь. Она вытирает пару слезинок, появившихся на щеках от безысходности, умывается холодной водой и выходит в коридор, где встречается взглядом с Риндо. – Нет, – говорит он сразу же. – Ты не поедешь. – Ты не понимаешь, – слабо оправдывается Кимико. – Нет, это ты не понимаешь. Твоя мать пользуется твоим чувством вины, – Риндо загораживает ей путь к выходу. – Ты не поедешь. Вот увидишь, с ней ничего не случится. – Откуда тебе знать? – Просто поверь мне, – он непривычно мягко касается ее щеки, и от этого прикосновения ее обдает жаром. – Ты же обещала. Кимико в нерешительности облизывает пересохшие губы, растерянно переводит взгляд с Риндо на стену, затем – на пол, будто пытаясь отыскать под ногами правильный ответ. Но правильных ответов ведь бывает много. Все зависит от того, что требуется. – Ладно, – она сдается, когда Риндо заправляет ей прядь волос за ухо – рука соскальзывает на шею в ласкающем жесте. – Хорошо. Я сейчас позвоню ей. – Я могу это сделать, – предлагает он таким тоном, что Кимико сразу отказывается. Если Хайтани позвонит ее матери, будучи выведенным из себя, она точно что-нибудь вытворит. – Алло, мам, – Кимико нервно стучит пальцами по столешнице, когда Эйко берет трубку. – Я все же не смогу приехать. В ответ – многозначительная тишина. – Ты, – она запинается, – обижаешься? Я приеду завтра. И опять – молчание. – Не надо, – холодно цедит Эйко, когда пауза затягивается, – не приезжай больше ко мне никогда. – Мам… – Это твой щенок тебя надоумил? То есть член тебе важнее матери, да? – Мама, все не так, я правда не могу сегодня… – Заткнись. И слушать не хочу твои жалкие оправдания, – Эйко раздраженно сбрасывает звонок, закуривает пятую по счету и в бешенстве скидывает пустой стакан на пол. Денег нет. Выпивки тоже. Сигареты заканчиваются. Она обводит мутным взглядом кухню, натыкается на крышу соседнего дома в окне, и вспоминает: Рейджи. Точно, она же хотела избавиться с его помощью от Риндо. План рождается в голове за секунду – Кимико точно не пустил Хайтани, так бы дочь примчалась к ней по первому зову. Раз она думает, что Эйко ее только пугает… Что ж, она выполнит обещанное. Порежет себе вены, предварительно позвав Рейджи. Он вызовет скорую и свяжется с Кимико – чтобы та знала, каково это – игнорировать своего родителя. Чтобы запомнила на всю жизнь, сучка, – думает Эйко, нетрезвой походкой идя к дому Рейджи. Услышав ее план, он мгновенно соглашается. – Только нужно записку оставить, – предлагает вежливо. – Напишите, что если бы она приехала, то вы бы этого не сделали. – Да. А еще я напишу, что это он виноват, – Эйко, пошатываясь, садится за стол; обводит мутным взглядом поверхность в липких разводах, прищуривается. – Напишу, что он угрожал мне… Угрожал клиникой. Лучше я умру, чем лягу в больницу. – Вот, – Рейджи услужливо подсовывает ей лист бумаги и карандаш. Трясущейся рукой она выводит буквы – одну за другой; вместе они складываются в приговор для Риндо. – Будет знать, – с трудом выговаривает Эйко, – как нужно себя вести. В этой войне ему не победить… Рейджи кивает, с нетерпением ожидая момента, когда она закончит. Белоснежный лист бумаги, исписанный неровным почерком, ложится на середину стола, придавливается сверху пустой бутылкой. Рейджи смотрит на него, как на выигрышный лотерейный билет, буквально ласкает взглядом. – Только смотри, – мать Кимико неловко подцепляет пальцами острое лезвие. – Чтобы я не умерла от кровопотери. – Я вызову скорую тут же, – заверяет ее он. – Не беспокойтесь. Я буду здесь, рядом. – Хорошо, – с облегчением произносит она. Острие зловеще поблескивает в свете лампы; на предплечье сочится алым узкая длинная линия. Эйко откидывает голову назад, упирается взглядом в потолок. Когда все пошло не так? Может, не надо было тогда идти в тот клуб… Может, можно было что-то изменить? Если ты есть, – мысленно обращается она к Господу, – дай мне прожить еще одну жизнь. Никогда не сведи меня с Кьёгоку… Лезвие выпадает из ослабевших рук, с кончиков пальцев капает красное. – Скорую, – говорит Эйко, помутневшим взглядом смотря на Рейджи. Улыбчивый мальчик Рейджи – сколько она его помнит, всегда аккуратно причесанный, в светлых рубашках и со стопкой книжек в рюкзаке. Улыбчивый мальчик Рейджи глядит на нее, как змея – безжалостно и остро; кажется, что вот-вот между тонких губ мелькнет раздвоенный кончик языка. – Рейджи? – еле как произносит Эйко. – Почему ты ничего не делаешь? – Потому что ваша смерть принесет всем только пользу, – он действительно улыбается. Маленький сукин сын. – Госпожа Эйко, – даже в такой момент Рейджи не теряет своей притворной учтивости, – вы годами изводили Кимико, не давали ей спокойно существовать. С одной стороны – я рад, потому что благодаря вашим выходкам мне удалось с ней сблизиться. С другой – вы как кость в горле. Раздражаете. Мешаете. Вечно лезете туда, куда вас не просят. И, если честно, я устал быть вашей нянькой. Ваш план был хорош, но недостаточно. Вот если вы умрете… Тогда Кимико точно возненавидит Риндо. Эйко, охваченная ужасом, пытается встать, но чужие руки надавливают на плечи, усаживая ее обратно. – У нас и предсмертная записка есть, – шепчет Рейджи ей в лицо. Она дергается, пытаясь поднять ослабевшие руки – но так тяжело, словно кто-то невидимый выпил из нее все жизненные соки. – Не надо. Умрите наконец и дайте Кимико возможность жить спокойно. Рейджи выглядит как безумец – даже говорит шепчущим голосом, сорвано и торопливо. Улыбается, глядя на лужицу крови на полу. Улыбается, предвкушая свою победу. Когда Эйко беспомощно обмякает на стуле, он выжидает еще минут двадцать, после чего прикасается к шее – и довольно кивает. Мертва. Достает мобильный и набирает номер Кимико. – Да? Рейджи, время почти полночь, – она сначала злится, но сразу же спохватывается: – Что-то случилось? Рейджи молчит, выжидая паузу. – Рейджи? – Кимико начинает нервничать. – Почему ты молчишь? Что-то произошло, да? Что-то с мамой? Рейджи?.. – Кимико… Госпожа Эйко, – Рейджи равнодушно смотрит на труп перед собою, но голос у него – печальный, тихий и дрожащий. – Она перерезала себе вены. Мне жаль, Кимико. Твоя мама умерла.