Плохим девочкам везёт в любви

– Что? – переспрашивает Кимико. Неправда же. Быть такого не может. Должно быть, он шутит. Но голос Рейджи убеждает ее в обратном. Голос Рейджи повторяет: умерла, умерла, умерла. Выполнила обещание. – Тебе следует приехать, – фразы долетают до Кимико как через толстый слой ваты. – Я вызову полицию и скорую… Скорая уже бесполезна, но так надо… Разве сейчас это имеет значение? Она едва слышит его. Точнее – слышит, но не понимает, о чем он. О чем тут вообще говорить? Как говорить, если язык, горло, десны, губы – все онемело? Кимико застревает в том мгновении, когда слышит «умерла». Мир вокруг нее не двигается. Стрелки на часах замирают. Жизнь останавливается. Обеспокоенный Риндо что-то у нее спрашивает – его встревоженное лицо кажется размытым, будто она смотрит на него сквозь толщу воды; Кимико видит, как открывается его рот, но не слышит ни звука. Если ты не приедешь, – единственное, что крутится в ее голове, – если ты не приедешь, я… И следом: вот увидишь, с ней ничего не случится. Это «ничего» оказывается хуже самого мерзкого ночного кошмара, переломанных конечностей, предсмертных криков приговоренного. – Да что у тебя там, – Риндо не выдерживает и забирает у нее телефон. Кимико стоит, как статуя – недвижимая и мертвая. Равнодушно смотрит в одну точку – застыла в собственном горе и чувстве вины, как муха в липком сиропе. Не двинуться. Она не помнит, что говорит ей Риндо. Не помнит, как они добираются до дома матери – на тело ей не дают взглянуть, да и Кимико особо не рвется. Она все еще не верит. Останавливается посреди гостиной с перепачканными черным стенами; время отматывает пленку на пятнадцать лет назад, когда маленькой Кимико мама дарит коробку с лежащей внутри фарфоровой куклой. Волосы у нее волнистые, черные и блестящие, как у дочери, украшенные алым бантом. – Тебе, – говорит мама, отдавая подарок. Она удивленно поднимает на нее глаза. – Но я не просила. – Знаю. Видела, как ты смотрела на эту куклу в магазине, – сухо сообщает Эйко. Неловко гладит дочь по голове, тут же быстро отдергивая руку – сама пугается неожиданной ласке. В горле появляется комок – стремительно набухает, больно давя на стенки, глазам становится горячо. Или вот – время отматывается на тринадцать лет назад, когда Кимико – семь; и она читает в книжке, что в каждом доме, оказывается, живет злой дух, который ворует маленьких детей. Кимико боится спать по ночам, но знает, что жаловаться матери бесполезно. В лучшем случае та посмеется и отправит ее обратно в кровать – в худшем Кимико прилетит затрещина. Вечером она обнаруживает на тумбочке у себя новенький ночник. Бледно-розовый, с нарисованными бабочками – нажимаешь на кнопку, и они неровными тенями раскрывают крылья на стенах комнаты. На вопрос Эйко пожимает плечами. – Просто понравился, вот и купила, – выдает почти правду. Неожиданно добавляет: – Я в детстве тоже такой хотела. Родители не разрешили. О бабушке с дедушкой Кимико знает ничтожно мало – точнее, совсем ничего. Если Эйко и упоминает о них, то только в уничижительном свете, и лишь однажды признается, когда Кимико сидит над тарелкой супа, вяло гоняя овощи в мутной жиже, что ее воспитывали еще хуже. Стоя в гостиной, где пару часов назад ее мама – живая и измученная – разговаривала с ней по телефону и просила приехать, Кимико понимает, что не могла требовать от нее чего-то большего. Эйко просто не научили быть матерью. Она не знала – как это? Эйко сама была ребенком – травмированным, забитым, испуганным; ребенком, от которого отказались и родители, и возлюбленный. Кимико понимает, что если бы она приехала… – Не вини себя, пожалуйста, – Риндо оказывается рядом, беря ее за руку. – Ты не виновата. А кто виноват? – хочется спросить в ответ. Вот увидишь, с ней ничего не случится, – говорит его голос в ее голове. Смотри, Кимико, на это «ничего». Зайди на кухню – поскользнись, наступив в липкое красное на полу, порежь себе душу о то блестящее лезвие, ослепни, прочитав предсмертную записку. Захлебнись в чувстве вины или ненависти. Выбирай, Кимико, на кого ты больше не сможешь смотреть без отвращения – на Риндо или свое отражение в зеркале? Ненавидеть, так-то, хочется весь мир. И себя, и Риндо, и даже мать – за то, что оставила. – Я должен был отпустить тебя, – голос Риндо наконец достигает ее разума. Повторяет, как мантру: – Ты не виновата. Роняет глухое – ему дается это с трудом, потому что Хайтани себя таковым не считает: – Это я виноват. Сожаления к Эйко Риндо не испытывает. Ни грамма. Но вот вид Кимико заставляет чувствовать себя плохо; вызывает слепую ярость и жажду разнести все вокруг, устранив то, что причиняет ей боль, но как быть, если устранять нечего? Разве что себя – но Риндо слишком эгоистичен, чтобы это сделать. Кимико может ненавидеть его сколько угодно, но она должна быть рядом. Если будет, то Риндо все стерпит. – Я… Она начинает говорить, но в гостиную заходит Рейджи. Ублюдок уже поговорил с представителями власти; лицо у него скорбное и сочувствующее – он быстро подходит к Кимико и касается ее плеча, будто бы имеет на это право. – Кимико, нужно уладить кое-какие моменты. Тебе следует ответить на пару вопросов. – Хорошо, – она кивает, не замечая чужой руки на плече. Зато у Риндо скулы сводит – настолько невыносимо хочется сломать Рейджи эту конечность. Они пересекаются взглядами – Хайтани молчаливо обещает «я убью тебя», а Рейджи в ответ с усмешкой скалится. И негромко, когда Кимико покидает гостиную, говорит: – К чему эти взгляды? Хочешь сейчас затеять драку? В такое время? Ну, вперед. Риндо делает шаг вперед – подходит к Рейджи вплотную; смотрит в тусклые голубые глаза – так бы и врезал хорошенько; цедит сквозь зубы: – Я не настолько милостив, чтобы сообщить тебе время твоей смерти. Ходи и оглядывайся, Рейджи – совсем скоро твое тело изменится до неузнаваемости. На лице Рейджи мелькает страх – но он справляется, беря себя в руки; точно знает, что пока что ему ничего не грозит. – А как отреагирует на это Кимико, ты подумал? – спрашивает с ухмылкой. – Прикрываешься ей? – недобро щурится Риндо. – Тебя это волновать не должно. – Но меня волнует, – Рейджи осторожно прощупывает допустимую грань. – Скажи «спасибо», что я не рассказал ей про тот инцидент. Если я расскажу сейчас… Хайтани неосознанно дергается вперед – терпеть этого ублюдка уже нет никаких сил. Пальцы хватают ткань свитера, чтобы притянуть Рейджи навстречу летящему кулаку, но со стороны входа слышится изумленное: – Риндо! Кимико смотрит на них, и в глазах ее плещется ужас. – Что ты делаешь, – шепчет она обреченно. – Зачем, Риндо… И ее шепот ложится ему на плечи каменной глыбой – ответить нечего. Скажи он, что ублюдок сам его спровоцировал – а так и есть, между прочим – это будет выглядеть всего лишь жалким оправданием. Риндо отпускает ворот свитера – получает взамен довольный взгляд; Рейджи прямо-таки сочится злорадством, как поврежденная кора дерева смолой, и непринужденно шагает к Кимико. – Как ты? – заботливо интересуется. – Хочешь, возьму все организационные моменты на себя. И Кимико соглашается: – Да, пожалуйста. Смотрит на него с благодарностью. Риндо кажется, что он сейчас взорвется – и его расхлестнёт ошметками по стенам поверх темных потеков, дополнит картину красно-розовым. – Я сегодня останусь здесь, – теперь она обращается к Риндо. Прежде, чем он успевает что-либо ответить, добавляет: – Одна. – Нет, – Риндо качает головой. – Так не пойдет. – Оставь нас, Рейджи, – просит Кимико. Когда ублюдок уходит, она обнимает себя за плечи и говорит так, что у Риндо внутри все сжимается. – Я прошу тебя, – заглядывает ему в глаза, и голос у нее ломается под натиском чувств. – Пожалуйста. Я хочу остаться одна, здесь, в этом доме. В месте, где все пропитано воспоминаниями. Горько-сладкими, ужасающими, счастливыми – разными, но все – ее. – Уезжай, Риндо, – добавляет тверже. – Если останешься, сделаешь хуже. – Я не могу тебя оставить. Такая просьба кажется Риндо кощунственной. Невыполнимой. Он уже знатно проебался сегодня – и как теперь все это расхлебывать, понятия не имеет; но ясно одно – оставлять ее ему нельзя. – Ты здесь утонешь в слезах, золотце, – он ласково обнимает ее, – и ты не должна быть одна. Может, оно и к лучшему… Запинается, не договорив, когда Кимико в его руках вздрагивает, как от удара. – Что? Что к лучшему? – ярость вспыхивает в темных глазах. – То, что моя мама умерла? – Это был ее выбор, Кими, – Риндо еле сдерживается, чтобы не ляпнуть что-нибудь оскорбительное. – Значит, когда твоя мать умерла, ты то же самое сказал? – ядовито выплевывает. Кимико тоже умеет делать больно. Пришлось научиться, чтобы защищать себя – когда Риндо не было рядом. На секунду выражение его лица меняется – и она чувствует удовлетворение. Прямо в цель. – Хорошо, – Риндо отпускает ее, и сразу становится холодно, словно он забирает с собой последние остатки тепла; удовлетворение сменяется сожалением. Ей бы извиниться – но Кимико молчит, даже когда он целует ее в лоб, обхватывая голову двумя руками – прикасается сухими губами к мягкой коже, и тут же быстро отстраняется, чтобы не передумать – уходит торопливо, не оглядываясь. Кимико остается одна. Не только в этом доме – и в целом тоже. Бродит по комнатам, словно привидение, перебирая в памяти воспоминания, как ребенок старые игрушки на пыльном чердаке, ворошит прошлое, расковыривая себя изнутри до кровоточащих царапин. Рыдает и не может успокоиться. В случившемся есть и ее вина. Кимико понимает, что не могла быть рядом с матерью круглосуточно; понимает, что Эйко была больна; понимает, что корить себя – бесполезно и глупо, но все же… Что, если она могла что-то сделать? Что, если Кимико просто приложила недостаточно усилий? Это чувство сжирает ее целиком, перемалывая кости и органы – к полуночи Кимико уже превращается в кусок мяса, напичканный страданиями; если бы только она не послушала Риндо, если бы только не послушала… Если бы она не встретила его, ничего бы этого не было. Кимико бы не решилась противостоять матери, она бы ездила к ней как раньше; ничего бы не случилось – Эйко была бы живая, да, озлобленная, нелюбимая, раздражающая – но живая. Кимико даже не слышит, как открывается входная дверь и в гостиную медленными шагами прокрадывается Рейджи. Садится рядом с ней, сидящей на полу, гладит по спине и заботливо шепчет: – Прости, я не мог уснуть, думал, как ты тут. Вместо ответа она утыкается в ладони, всхлипывая. – Не вини себя, – Рейджи продолжает гладить ее по спутанным волосам. – Если кого и надо винить, то точно не тебя. Кимико замирает, слыша в его словах намек. – К-кого? – глухо спрашивает, заикаясь. – Я не показал это полиции… Доведение до самоубийства карается по закону, – Рейджи достает из кармана скомканную записку. – Это лежало на кухонном столе. Кимико вглядывается в неровные строчки – и без того кривой почерк матери прыгает перед глазами, она долго не может вникнуть, снова и снова перечитывая. – Риндо угрожал ей. Хотел положить ее насильно в клинику. Ты же знаешь, какая госпожа Эйко была гордая, – Рейджи сочувственно вздыхает. – Может, она что-то напутала? Когда бы он успел… Кимико замолкает, вспоминая тот вечер – взбудораженное состояние матери и взбешенного Риндо. – Он и мне угрожал, – Рейджи дотрагивается до носа. – Не хотел тебе рассказывать, но в тот вечер, когда госпожа Эйко решила покрасить стены – помнишь, он возвращался в дом за твоим кошельком? Хайтани разбил мне нос. – Почему ты не рассказал? – Потому что не хотел делать тебе больно, конечно же. Да и ты бы меня не послушала, – Рейджи обнимает ее. – Я тебе столько раз говорил, что Хайтани – ужасен. А ты не верила. Зато теперь ты, наверное, готова поверить? – Если это правда, – руки у Кимико дрожат – она отбрасывает записку в сторону. – Если это правда, я не вернусь к нему. – Думаешь, он тебя отпустит? Опять запрет в своей квартире. Ему нет никакой разницы, что ты чувствуешь. – Мне так не показалось, – Кимико неуверенно прикусывает губу. – Да раскрой же глаза! Завтра он приедет и заберет тебя. Ты же знаешь, что так и будет, – Рейджи гневно поджимает губы. – Есть только один вариант. Ты должна спрятаться на время. У моего знакомого есть дом в пригороде – там тебя не найдут. Сможешь побыть в тишине, все спокойно обдумать. Кимико нерешительно теребит край футболки, заплаканными глазами смотря на белеющую на полу записку. – Покой – это то, что тебе сейчас нужно, – вкрадчиво говорит Рейджи. Он хорошо ее знает. – Там ты будешь одна. Никто тебя не тронет. Соглашайся. – Ладно, – выдыхает Кимико. – Только на пару дней. Рейджи с облегчением улыбается. – Конечно. Как сама решишь. Поднимается и протягивает ей руку – Кимико вкладывает в нее свою ладонь и тоже встает, прощальным взглядом окидывая гостиную. – Поедем сейчас. Помни, Кимико, что я на твоей стороне, – говорит Рейджи. – Даже если ты этого не хочешь, я всегда буду рядом. До самой смерти, – так и подмывает его сказать, но он сдерживается. Рейджи готов к войне.