Плохим девочкам везёт в любви

Связь с реальностью возвращается, когда они уже едут по ночному городу: Кимико вдруг замечает, что на ней – домашняя футболка Риндо и джинсы, на ногах – потрепанные жизнью кроссовки. Странное дело, она даже не помнит, как одевалась – должно быть, Риндо помог; еще смущает тот факт, что у нее с собой нет денег и документов. На ее переживания Рейджи беспечно отвечает: – Не волнуйся, в ближайшие пару дней они тебе все равно не понадобятся. Уверенность в его голосе не настораживает Кимико – Рейджи она знает долго, почти всю жизнь; убеждена, что на него можно положиться – столько лет он всегда был рядом, надежный и незыблемый, с этой его дурацкой влюбленностью – Кимико полностью расслаблена, а зря. Рейджи украдкой посматривает на нее, отвлекаясь от дороги – даже со спутанными волосами, заплаканным лицом и полностью разбитая, Кимико для него приятнее любого зрелища, слаще любого десерта. Он, если быть откровенным с самим собой, не помнит, в какой момент она стала центром его жизни. Темноволосая соседская девочка с разбитыми коленками, не по годам серьезная и тихая – просто Рейджи вдруг осознал, что ему всегда хочется быть рядом с ней, наслаждаться ее речью, обликом и запахом; так больной жаждет лекарство, так маньяк приходит в экстаз при виде умоляющей жертвы, так матери желают первый раз взять свое дитя на руки. Рейджи буквально помешался на ней – ему не надо никаких наркотиков, безраздельно властвовать над Кимико – вот что заводит его до безумия. Люди с детства его раздражают – слабохарактерная мать и отец – домашний тиран, любящий издеваться над сыном, только добавили масла в пылающую ненавистью душу; Кимико – единственная, кто не вызвал у него ни отвращения, ни желания раздавить ее в пыль. Люди… Мерзкие для Рейджи. Все, кроме нее. Они хуже тараканов и крыс – тупые, ограниченные, смысл их существования сводится только к удовлетворению низменных потребностей; даже возвышенная обществом связь соулмейтов – всего лишь прикрытое иллюзией романтичности желание спариваться. Рейджи своего соулмейта встречает в восемнадцать – и все его опасения сбываются. Больше всего он боялся, что его истинной окажется какая-нибудь глупая и пошлая девка, любящая пролистывать женские журнальчики – при этом обязательно что-то есть, переворачивая глянцевые страницы перепачканными жиром пальцами; какая-нибудь неопрятная, с грязными волосами и противным громким смехом малолетка, для которой разговор о поэзии или философии – что-то из разряда инопланетного. Так и случается – Рейджи встречает ее возле продуктового, ощущая, как органы внутри плавятся, а в штанах становится тесно; и вместе с тем чувствует липкий ужас. Тупая. Пошлая. Девка. В короткой юбке – нагнись она, и трусы будет видно; с вытравленными добела и накрученными волосами, яркой помадой и в блестящей кофте. Девица хриплым голосом представляется: – Сузуме. И глядит на него так, будто ждет, что он в то же мгновение схватит ее за шиворот, притащит к себе домой и оттрахает. А после они наплодят пару-тройку детишек, купят цветочные горшки во все комнаты, возьмут вместительный внедорожник и вечерами будут бесцельно пялиться в телевизор. Отвратительно. Рейджи впервые в жизни пугается. Пугается так, как не боялся отца, брызжущего слюной и орущего, замахивающегося на него распахнутой ладонью, чтобы влепить такую затрещину, от которой потом еще в голове звенит минут десять. Прожить всю жизнь… Вот с этой? От красочных картин потенциального будущего становится дурно. Кровь стучит в висках – он просто смотрит на нее с открытым ртом, как выброшенная на берег рыба; и не может примириться с реальностью. – Ты мой соулмейт, значит, – она окидывает его оценивающим взглядом, в котором мелькает толика брезгливости. Увиденное ей не нравится – черт знает, о каком истинном она мечтала, но Рейджи в его светлой, наглухо застегнутой рубашке и классических брюках ей явно приходится не по вкусу. Но бороться с притяжением бессмысленно – они идут в парк, чтобы познакомиться поближе, и с каждой секундой Рейджи все больше и больше разочаровывается. Не то. Вид пышных форм, обтянутых яркой майкой, вызывает у него зуд в паху; когда Сузуме лижет купленное им мороженое, он едва сдерживается, чтобы не навалиться на нее сверху, но едва она открывает рот, как его окатывает волна отвращения. Как можно испытывать одновременно желание и ненависть? У Рейджи от столь сильных эмоций голова идет кругом – он еле держит себя в руках, пока Сузуме быстро говорит, комкая окончания слов: – Можем пойти ко мне, посидеть там, правда, у меня старшая сестра дома, у нее, кстати, уже есть соулмейт, и они постоянно у нас тусуются – как кролики, задолбали, так что ничего, потерпят… По дороге заскочим в магазинчик, купим чего-нибудь покрепче – ну, чтобы отпраздновать… Она тараторит, как заведенная – Рейджи терпеть не может такое: мельтешение, суетливость, порывистость; людей, которые ничего не доводят до конца, не хотят учиться, надеются на благосклонность судьбы и чистое везение, не умеют рассчитывать свои силы. Сузуме вся – словно олицетворение его ночных кошмаров; Рейджи становится холодно и неуютно, хотя парк весь пропитан солнечным светом и криками детворы. Возможно, поэтому он не сопротивляется, когда она берет его за руку и тащит за собой – ладонь у нее мягкая, теплая и липкая – Рейджи передергивает мысленно, но освободиться сил нет. Он проклинает эту идиотскую связь, стоя в магазине возле кассы – Сузуме набрала всего, да побольше, наградив его хищным взглядом; проклинает что есть мочи – потому что Рейджи стыдно и неловко, когда она виснет на его плече, капризно дует губы и приторно тянет: – Ну, чего ты какой бука? Улыбнулся бы хоть. Я тебе что, совсем не нравлюсь? Нет, – думает он. – Совсем. Ни капельки. Меня от тебя тошнит. Выворачивает наизнанку. Еще немного – и его вырвет на собственноручно начищенные до блеска ботинки. Ему кажется, что все взгляды посетителей направлены только на них – и он видит осуждение, потому что Сузуме, одетая как проститутка, ничего другого вызывать не может. Ее квартира выглядит еще хуже, чем она сама – маленькая, захламленная и грязная; в углах притаился невыносимый аромат кошачьей мочи – у Рейджи аллергия на шерсть, и он задыхается-задыхается-задыхается от всего сразу: двух ободранных страшных кошек, вони и своего соулмейта. Особенно от своего соулмейта – Сузуме садится на диван, закидывает ногу на ногу – он все же видит ее белье – дешевое, какого-то пошлого оранжевого цвета; и кокетливо хлопает ладошкой по серо-зеленой обивке. – Сядешь поближе? – спрашивает, глядя на него из-под ресниц, щедро намазанных темной тушью. Под глазами – пара комочков, яркая помада скаталась в уголках губ, и от нее пахнет чем-то едким, невыносимо сильным и раздражающим. – Нет, – Рейджи находит взглядом окно, подходит к нему и раскрывает обе створки настежь. Дышать становится легче – совсем чуть-чуть; пару секунд он смотрит вниз, на серый асфальт с высоты седьмого этажа, и в голову закрадывается безумная мысль: если бы Сузуме исчезла, ему было бы легче. Он не может к ней прикоснуться – ни в каком плане; потому что боится сорваться. Рейджи кажется, что он ее либо оттрахает, либо убьет – может, все сразу; Сузуме привлекает его настолько, насколько людям нравится рассматривать заспиртованных в банках уродцев в кунсткамере. Он поворачивается – и приклеивается взглядом к ее пальцам, мокрым от сока – Сузуме ест персики, купленные в магазине; жадно вгрызается в мягкий желтовато-розовый бок, и ее лицо, руки – все перепачкано в липкой жидкости. Ему хочется одновременно облизать и сломать ее пальцы. Чувство настолько сильное – странное, выворачивающее его до трясучки, что он не двигается, когда Сузуме заглатывает косточку, обсасывая ее. Не двигается, когда ее лицо приобретает изумленное выражение – глаза распахнуты, рот приоткрыт в немом крике – она беспомощно прижимает ладони к горлу, сгибается – Рейджи видит, как содрогается ее тело в попытке выплюнуть инородный предмет, застрявший в дыхательных путях. Рейджи сам содрогается в приступе агонии – внутри все взрывается от желания помочь; ему приходится ухватиться за край подоконника – пальцы немеют от напряжения; и сам он сейчас выглядит как жертва удушья – лицо красное, глаза выпучены; но томительных долгих четыре минуты Рейджи не двигается, пока его соулмейт в метре судорожно хватается за жизнь. После накатывает страх, волнение и паника. Рейджи вызывает скорую сбивчивым голосом – голова кружится, и его все-таки рвет на пол; утирая ладонью рот, он на коленях доползает до мертвой Сузуме – и осторожно касается ее щеки. Все еще мягкая и теплая. Рейджи топится в сожалении – сам не понимая, зачем, рыдает, держа ее за руку. Чувство, будто бы оторвали что-то важное – он знает ее всего пару часов, но потеря кажется ужасающей. Пока на ум не приходит Кимико. Кимико совсем другая – у нее худые пальцы, светлая, не тронутая солнцем кожа, под которой прячется карта тонких сине-сиреневых ручейков; она говорит плавно, будто поет, и волосы у нее – волнистые и блестящие, как шелк. Кимико – это искусство. Рейджи готов смотреть на нее вечность независимо от того, что она делает: плачет, смеется, взламывает тонкими пальцами чужие замки и сердца в придачу, завязывает локоны в слабый пучок, так, чтобы прядки щекотали шею, хмурится, глядя в окно на танцующие в воздухе листья – может стоять так час или два, ослепленная красотой природы, а Рейджи все смотрит на нее, потому что ослеплен ею. Подавители он покупает в тот же день – по рецепту, спешно выписанному врачом скорой; заглатывает две капсулы – на одну меньше, чем положено, и идет к дому Кимико, зная, что она – и есть его лекарство. Лекарство, от которого у Рейджи уже давно безнадежная зависимость.