Плохим девочкам везёт в любви

– Осмотрись пока, – Рейджи галантно распахивает перед ней дверь комнаты, в которой Кимико предстоит жить. Сам дом небольшой, но уютный. Явно принадлежит семейной паре – на подоконниках цветочные горшки, сад ухоженный, кухня поблескивает остро заточенными ножами, современной техникой и неожиданно милыми узорчатыми полотенцами. Кимико ступает по полу осторожно, чувствуя себя воришкой, прокравшейся в чужую обитель незаметной, будто вот-вот заявятся хозяева и выгонят ее. Ощущение до покалывания в теле знакомое – она испытывает его каждый раз при краже, в первый – особенно сильно, когда вламывается в богатый дом, чтобы выкрасть ценную картину. И каждый раз она себя чем-то успокаивает. Тогда это был Тоши – содержание в стационаре было дорогостоящим, и Кимико решилась взять особый заказ. Платили много, риски тоже увеличились – было страшно, но пустые лица врачей были страшнее. В дальнейшем она придумывает себе новые отговорки: необходимость оплачивать счета, обеспечивать мать, отсутствие высшего образования для поиска работы. Нелепые, ничего не значащие оправдания. Но они работают – она не чувствует стыда или вины, когда крадет у богатых. Всего лишь инструмент – не она, так кто-нибудь другой это сделает. Почему из-за угрызений совести следует отказаться от легких денег и возможности жить так, как хочется?.. В комнате пахнет цитрусами. Запах чужой, горький – Кимико вспоминает, что в квартире Риндо пахнет не так; и щурится от того, как тесно становится в горле. С каждой минутой она все больше и больше задумывается о верности своего решения. Да, Риндо, несомненно, имеет отношение к смерти ее матери. Возможно – она допускает это – он и впрямь угрожал ей; в кармане джинс через плотную ткань жжется лист бумаги с неровным почерком. Но Кимико разбита и уничтожена. Ей хочется очутиться в объятиях истинного – ей хочется согреться, потому что невыносимо холодно внутри. Та степень обморожения, при которой почти ничего не чувствуешь: ни тепла, ни боли, вообще ничего; и только при упоминании его имени что-то в сердцевине слабо дергается, как будто кто-то невидимый за сотни миль тянет за другой конец ниточки. – Как тебе комната? – Рейджи входит абсолютно бесшумно, крадучись, и Кимико вздрагивает от чужого прикосновения к плечу. Почему она раньше не замечала, как тихо он передвигается? – Уютная. Хозяева точно не против? – Нет, можешь не беспокоиться. Я договорился, – Рейджи смотрит на нее с сочувствием – тянет руку, чтобы убрать прядь волос, и Кимико усилием воли заставляет себя не шарахнуться в сторону. Все в порядке, – она говорит себе мысленно. – Это же Рейджи. Но почему интуиция вопит бежать от него подальше? Когда Рейджи осмелел настолько, что позволил себе вот так бесцеремонно трогать ее, когда ему захочется? Или это она позволила? – Слушай, – Кимико закусывает губу, неловко оглядываясь по сторонам. – Я очень устала. Мне бы поспать чуть-чуть… – Да, конечно, – Рейджи кивает, и снова пялится на нее, как на кого-то родного. Это раздражает и пугает ее одновременно. Потому что во взгляде друга, помимо сочувствия, светится еще и обожание – Кимико чувствует себя предметом поклонения. Ей становится не по себе, когда Рейджи открывает шкаф, доставая оттуда чистое полотенце и постельное белье – сам застилает кровать, отправляя ее в душ; это кажется чем-то неприятным, будто бы он касается руками не только ее тела, но и чего-то личного. Но это всего лишь Рейджи, – успокаивает она себя, стоя под теплыми струями воды. – Мне не о чем беспокоиться. Все мысли о нем улетучиваются из головы, когда она устало опускает голову на подушку – все, кроме одной. Риндо. С каждой секундой уверенность в том, что она поступила неправильно, нарастает. Она бы увеличилась до размеров черной дыры, засосав ее полностью, если бы Кимико вовремя не отключилась, слишком утомленная переживаниями. Слишком утомленная, чтобы почувствовать чье-то присутствие в комнате. Но Кимико обнаруживает Рейджи, сидящего на кровати, только когда открывает глаза – день уже клонится к вечеру. – Сколько я спала? – Часов восемь, – Рейджи довольно улыбается ей. – Выспалась? Как себя чувствуешь? – Ужасно, – признается Кимико, отбрасывает одеяло в сторону и вылезает из кровати. Шлепает босыми ногами по полу, направляясь в сторону кухни. – Пить хочется. Тут есть кофе? – Есть, – Рейджи идет следом. – Твой любимый. – В магазине был? – Нет, – он спешно осекается. – То есть, да. – Так был или нет? – вяло уточняет Кимико, взглядом отыскивая чашку. – А где мой телефон, кстати? – Он выключился. – Надо было поставить на зарядку, – она прикусывает губу, представляя размер катастрофы. Риндо наверняка звонил ей. – Чашки в правом шкафу, – подсказывает Рейджи. – Зарядного устройства для твоего мобильного у меня нет. – Черт, ладно, – бормочет она, доставая кружку. – Ты уверен, что хозяева не против? – Нет. Сказал же, я договорился, так что не беспокойся, чувствуй себя как дома, – снисходительно отвечает он, и Кимико внезапно что-то царапает изнутри. – Когда? – спрашивает она севшим голосом. Рейджи недоуменно склоняет голову набок. – Что – когда? – Когда ты успел договориться? Кимико медленно ставит чашку на стол, не сводя глаз с друга. – Мы выехали ночью, приехали утром. Ты никому не звонил. Когда ты успел? – Еще в доме твоей матери, – отвечает он быстро. Слишком быстро. – Ты мне врешь, – Кимико хмурится, все еще не понимая, что происходит. Она бросает взгляд в сторону двери, на секунду теряя Рейджи из вида – и не успевает опомниться, как он оказывается рядом. – Что ты делаешь, – вырывается удивленное у Кимико, когда он хватает ее за руки, толкая в стену. Она теряется, не зная, как поступить – это же, черт его подери, Рейджи, с которым она дружит с детства! Рейджи, который сейчас роняет ее на пол. Рейджи, который отвешивает ей пощечину – в глазах темнеет, но этого хватает, чтобы намотать ее волосы на кулак и протащить до неприметной двери в углу кухни. Когда Кимико понимает, что скрывает эта дверца, то начинает отчаянно вырываться. Когда видит стул, стоящий в центре подвала и уже заготовленные веревки на маленьком столике, обмякает от ужаса. Он все спланировал заранее. Он хотел привезти ее в этот дом. Если бы не смерть матери, это бы случилось чуть позже – но случилось бы точно. – Хватит дергаться, – Рейджи проверяет на прочность узел. – Только хуже сделаешь. – Какого хрена ты творишь? – Кимико все еще находится в состоянии шока. – Рейджи, это не смешно! Немедленно развяжи меня. – Чтобы ты побежала к своему соулмейту? Ты ведь это хотела сделать, не так ли? – Тебе какая разница? – Очнись, идиотка, он твою мать до самоубийства довел, – рявкает Рейджи. – Неужели у тебя нет ни капли мозгов? Что ты нашла в нем такого? Почему он, а не я? Почему, Кимико? Ответь же мне – чем я хуже? Рейджи нависает над ней, крепко вцепившись пальцами в хрупкое плечо – не рассчитывает силу, и она сжимает зубы, молча терпя боль. – Скажи, – настаивает он с лихорадочным блеском в глазах. Взгляд у Рейджи замутненный, губы подрагивают от гнева, грудная клетка бурно вздымается. От аккуратной прически не осталось и следа – волосы взъерошены, ворот рубашки расстегнут; Рейджи выглядит так, словно бежал через весь Токио, и Кимико с каким-то первобытным ужасом осознает, что не знает человека напротив. Совсем. Даже черты его лица ей незнакомы – искаженные то ли яростью, то ли похотью, словно кто-то умелыми руками обезобразил его: заострил нос, вытянул губы, расширил зрачки до размеров космоса. Рейджи кривит тонкие губы в ухмылке, неожиданно резко выпрямляется. Смотрит на нее, привязанную к стулу – беспомощную, целиком зависящую от него, и получает от этого неимоверное удовольствие. – Настало время ужинать, – сладко говорит он. В отличие от Кимико, Рейджи знает ее очень хорошо. – Раз твои руки, увы, связаны, придется покормить тебя, – он улыбается, замечая, как постепенно глаза Кимико наполняются священным ужасом – до самых краев; еще немного, и страх выплеснется наружу соленой влагой. Рейджи надавливает пальцами на щеки, втайне млея от того, какой нежной наощупь оказывается ее кожа – и это все сейчас только его – наконец-то, заставляет открыть рот и кладет внутрь спелую ягоду. – Ешь, – приказывает. Смотрит, как она торопливо, морщась от рыданий, застрявших в глотке, пережевывает. – Умничка. Еще одну, – шепчет взбудоражено, и у него подрагивают кисти рук от возбуждения. Все мечты сбываются. Вернее, только одна: воплощается здесь и сейчас, в виде покорной Кимико. Клубничный сок стекает по ее губам, придавая им еще большую сладость – хочется наклониться и слизать красноватые капельки, но Рейджи понимает, с кем имеет дело. С Кимико станется ударить ему лбом в переносицу или откусить язык. – Ты запачкалась, – он оглядывает ее бледное лицо. – Перед сном я тебя искупаю. Видит, как она вздрагивает от этих слов – на секунду становится тошно, но Рейджи сам себя успокаивает тем, что не сделает ей больно. Он все в своей жизни делает для Кимико. С ним ей будет лучше. Он сможет о ней позаботиться. – Ты совсем чокнулся, – выплевывает она с ненавистью. – Очнись, Рейджи. Когда ты успел стать таким извращенцем? – Когда ты пренебрегла мной, выбрав этого щенка Хайтани, – он опасно скалится. – Ты так и не ответила. Чем он лучше? – Да всем! – Поподробнее, – Рейджи склоняется над ней. – Чем же именно? Красивее? Моложе? Богаче? Что он такого сделал, что покорил твое сердце? Закрыл в своей квартире и заботился? Так вот же, Кимико – я делаю то же самое. То же, блять, что и он! Рейджи срывается на крик, дрожа от ярости. Снова хватает ее за лицо – она бы увернулась, будь у нее такая возможность, но не получается – холодные пальцы впиваются в щеки, словно хотят смять ее челюсть, пока Рейджи шипяще выдавливает: – Или связь соулмейтов затмила тебе голову? Что, решила побыть романтичной дурочкой? Это гребаная шутка Вселенной – всего лишь шутка, Кимико, не правило, не инструкция, чтобы ее соблюдать. Я знаю… Он угрожающе сводит брови, когда говорит с придыханием, быстро и рвано: – Я знаю, что с этим притяжением можно бороться, если захочешь. Но ты этого не хочешь, Кимико. Вот почему ты так зациклилась на Хайтани, на этом ублюдке, что только и может размахивать кулаками. Это несправедливо, моя дорогая. Мы с тобой должны быть истинными. Если Вселенная решила иначе – я наплюю на ее законы. – Не боишься, что я перережу тебе глотку ночью? – с ненавистью спрашивает она. – Не боюсь, – ухмыляется Рейджи. – На убийство ты не способна, да и откуда у тебя появится такой шанс? Считаешь, я настолько глуп? – Считаю, что тебе нужна помощь психиатра. Рейджи, давай ты отпустишь меня, и мы забудем все это? – она смотрит на него с надеждой, все еще видит в нем соседского мальчика, тайно таскающего цветы по утрам на крыльцо ее дома. – Давай ты развяжешь меня, и мы спокойно все обсудим? – Раньше надо было думать об этом. Перед тем, как прыгать в постель к ублюдку, – с горечью смеется он, видя изумление на ее лице. – Думала, я не пойму, да? – Я вообще о тебе тогда не думала, – мстительно отвечает Кимико. – В тот момент не до этого было, знаешь ли. Рейджи сжимает руку в кулак – как же хочется отвесить ей тяжелую пощечину, так, чтобы голова дернулась назад, а еще лучше – чтобы кровь брызнула из носа, заливая губы и подбородок – на бледной коже алое бы смотрелось восхитительно, но Рейджи слишком любит ее. – Посиди пока тут, подумай над своим поведением, – цедит он. – Я приду вечером. Он поднимается по лестнице, заслоняя собой единственный источник света – когда выходит, захлопывает дверь с гулким стуком – и этот звук оповещает о наступлении кромешной темноты в подвале. Кимико не боится тьмы. Она боится собственных мыслей. Они как клубок ядовитых змей извиваются в ее голове, угрожающе шипя, и каждый укус сопровождается болезненным воспоминанием. Как она могла быть такой глупой и не замечать очевидного? Почему игнорировала странности в поведении Рейджи? Потому что так было удобнее, – с горечью осознает она. – Рейджи устраивал меня в качестве друга. Я наивно думала, что могу контролировать его. Считала себя главной. И просчиталась, видимо. От неудобной позы затекает спина, шея и руки – Кимико плохо чувствует плечи; при малейшем движении сотни крошечных игл впиваются в кожу. Она закрывает глаза – толку держать их открытыми – и пытается думать о чем-то хорошем, пытается вызвать что-то радужное и теплое из детства: отца, красивую куклу, мягкую шерсть Тоши, но на ум почему-то приходит Риндо. Как бы ужасны порой не были его поступки, Кимико уверена, что к стулу бы он ее точно не привязал. Рейджи ошибся, когда посчитал, что ее привязанность к Хайтани – проделки связи истинных. Просто с Риндо тепло. Всегда. Безопасно. Если Рейджи – клетка, то Риндо – страховочный трос; но своим побегом она сама отстегнула крепления. Дверь натужно, со скрипом, открывается, впуская крохотный пучок света – но и этого хватает, чтобы болезненно зажмуриться. – Идем, – говорит Рейджи. Он уже успокоился – сменил рубашку на свежую, закатал рукава, причесался и теперь снова выглядит как старый добрый знакомый, только вот Кимико навсегда запомнит безумство в его глазах. Он оставляет ее руки и ноги связанными – перекидывает через плечо, чтобы вынести наружу; она даже не дергается – бесполезно, в таком состоянии ей не то что убежать – даже вырваться не получится. Надо быть хитрее, – повторяет себе Кимико. – Каким бы умным не был Рейджи, он обязательно совершит ошибку, учитывая, насколько ослеплен своими нездоровыми чувствами. Все ее хладнокровие и обещание терпеливо ждать лучшего момента испаряется, когда она видит ванну, наполненную до краев. В ноздри ударяет сладкий запах цитруса – ненавистный до спазмов; Кимико от ужаса цепенеет, пока Рейджи раздевает ее – медленно и бережно. Он очень аккуратен – руки скользят по ее телу ласково, при помощи ножниц Рейджи разрезает футболку надвое, та же участь постигает и джинсы, а взгляд Кимико намертво приковывается к полке под зеркалом – нет ничего, что могло бы ей помочь. Рейджи предусмотрительно убрал все, оставив только пару баночек. Чужие пальцы болезненно надавливают на плечи, заставляя окунуться в воду поглубже – Кимико молча закрывает глаза и плачет, не в силах поверить в происходящее, тонет в бескрайнем море унижения. Никогда еще она не чувствовала себя настолько беспомощной. Даже перед матерью. – Не плачь, моя дорогая, – Рейджи деловито выливает на свои ладони порцию геля – он собирается мыть ее собственноручно, как ребенка, – ты запачкалась после этого ублюдка, но мы все исправим. У Кимико ощущение, что ее, напротив, только сильнее валяют в грязи – просто окунают в бочку с дегтем; она рыдает беззвучно, когда чувствует прикосновения везде – на бедрах, талии, ребрах, шее – перечислять можно до бесконечности. Ей хочется снять с себя кожу заживо, когда Рейджи обещает тихо: – Я сделаю тебя чистой.