Плохим девочкам везёт в любви

– Выглядит совсем плохо. – Как покойница. Проверь, она хоть жива? Прикосновение чужой прохладной ладони ко лбу ощущается слабо; Кимико едва отдает себе отчет, где находится и что с ней – тело мягкое и безвольное, внутри невыносимо горячо – кости будто вот-вот расплавятся вместе с внутренними органами, в горле страшная сухость и боль – словно кто-то царапает гвоздем изнутри глотку. Она кашляет в попытке спросить что-то, и чужая ладонь обеспокоенно касается ее плеча. – Не разговаривай лучше, – голос смутно знакомый. – Мы почти приехали. Куда? – мелькает в голове. Последних остатков сил хватает только на одно имя – она еле слышно шепчет: – Риндо?.. – Нет, – безжалостно отвечает тот же голос. И тогда Кимико вспоминает его. Араши. Явился потребовать долг. – Отключилась, – замечает наблюдательный помощник, сидящий рядом с безвольно раскинувшейся на сиденье Кимико. – Вызвать врача? – Естественно, – раздраженно говорит Араши. – Нам ее скоро Хайтани демонстрировать – труп их явно не обрадует, да и ценности он не имеет. Она нужна живой и в сознании. Сделайте все необходимое, чтобы она поправилась. – Как скажете, – услужливо шелестит Кагеру. Вытаскивает из машины ее тело – обессилевшее, горячее, как костер – взваливает себе на плечо, и сквозь тонкую ткань рубашки ощущает жар чужого живота. Голова Кимико болтается из стороны в сторону, темные волосы, слипшиеся от пота, спутанной массой качаются на уровне его ремня. Кагеру относит ее в дом – в одну из «гостевых» комнат, оборудованную для содержания пленников: окно со стальными решетками, узкая кровать, кресло, отсутствие колюще-режущих. Кимико слабо ворочается и стонет в его руках, когда он бережно опускает ее на постель. Смотрит – лицо бледное, как мел, губы сухие и потрескавшиеся. Выглядит она действительно не очень – так, будто вот-вот откинется. Кагеру знает, что должен сделать все, чтобы этого не случилось, потому зовет врача и внимательно следит за всеми его манипуляциями: как чужие руки дотрагиваются до лба Кимико, как шприц медленно наполняется прозрачной жидкостью, чтобы потом тонкая игла вонзилась в сиреневатую вену и впрыснула лекарство, словно змея яд из клыков. – Что с ней? – Полагаю, у нее истощение, упадок сил и простуда, – тихо отвечает врач. – Большего сказать не могу – нужны дополнительные анализы. Времени на анализы у них нет, да и никто не будет их проводить – Кагеру кивает, давая понять, что информацию услышал, и спрашивает: – Когда она очнется? – Через часа три-четыре должна прийти в себя. Не могу сказать точно… Он ухватывает доктора за воротник белого халата и тянет на себя, с удовлетворением наблюдая, как трясутся от страха его дряблые щеки. – А надо бы точно, – цедит сквозь зубы. – Если не очнется – пущу тебе пулю в лоб. Отталкивает его брезгливо, и снова – против воли – взгляд возвращается к лежащей девушке на кровати. Кагеру ее почти жаль. Он знает, что впереди ничего хорошего Кимико не ждет – потому и тратить время и средства на анализы бесполезно. У господина Ямады свой план, у его заместителя на уме другое. По истечению отведенного срока Кимико открывает глаза – Кагеру вскользь думает, что врачу повезло сегодня; и устраивается в кресле поудобнее, наблюдая за жалкими попытками Кимико встать с кровати. – Не двигайся, экономь силы, – советует ей вполголоса. – Они тебе еще понадобятся. Краешек рта дергается – Кагеру изо всех сил давит усмешку, видя, как она сначала пугается, после – воинственно смотрит на него, тяжело дыша. Красивая. Молодая – лет двадцать навскидку. Кагеру вспоминает первую убитую им девушку – они чем-то похожи внешне; то ли поведением, то ли взглядом – вроде та тоже смотрела на него с вызовом, не желая мириться со скорой смертью. Но Кимико его удивляет. Первый вопрос, сорвавшийся с ее губ хриплым шепотом: – Кто ты? Приводит его в замешательство. Не «где я», не «что со мной», а «кто ты». Кагеру все же не сдерживает улыбку – занятная девушка, с ней будет весело. – Меня зовут Кагеру, – представляется он. – Я работаю на господина Ямаду. – Зачем господину Ямаде я? – спрашивает Кимико. Она еще плохо соображает – все как в тумане; сквозь который четко видно только острую ухмылку на лице сидящего напротив мужчины. Окидывает взглядом помещение – зацепиться не за что, все безликое, белое и пустое. Просто сохраняй спокойствие, – повторяет себе Кимико. Почти как в детстве – если спрячешься и будешь сидеть тихо, никто не тронет. Сколько бы она сейчас отдала, чтобы снова оказаться в квартире Риндо – любую цену. – Пить хочешь? – Кагеру закидывает ногу на ногу. В горле сухо, как в пустыне, но Кимико отрицательно качает головой. – Нет. – Как знаешь. Чуть позже тебя покормят. От этого слова мгновенно возникает рвотный рефлекс – она морщится, вспоминая чужие пальцы во рту, перемазанные сладким соком; следом возникает слепая ярость. Ублюдок Рейджи. Свидетель и создатель ее унижений. – Что вы сделали с тем, – Кимико намеренно не называет его имени вслух, – кто удерживал меня в том доме? – С твоим другом? – Кагеру довольно хмыкает. – Дружба у вас, конечно, странная. Я бы даже сказал: с особенностями. Не добившись реакции Кимико, продолжает: – Он жив, не переживай так. Ну, малость перепало ему по голове, а так – почти невредимый. Но, думаю, в скором времени целых костей у него станет на порядок меньше. Намек более чем понятен – и при одной только мысли о Риндо внутри становится теплее. Кимико уже почти смиряется с тянущей болью в груди и нервно подрагивающими пальцами, которые сводит от желания прикоснуться к соулмейту; только прикусывает губу – из трещинок просачивается капля крови, которую она тут же слизывает. – Так зачем я господину Ямаде? – повторяет вопрос. – Это связано с твоим истинным, – Кагеру делает глубокий вздох – будто перед выступлением. – Умная же девочка, неужели сама не догадалась? – Что вам нужно от него? – Смерть Манджиро Сано. На секунду Кимико кажется, что она ослышалась. Происходящее – не более, чем нелепая шутка, вот сейчас чужие губы дрогнут в улыбке, и на всю комнату раздастся веселый смешок. Но Кагеру остается серьезным. – Невозможно, – шепчет одними губами Кимико. Может, у нее бред, вызванный высокой температурой? – Да? Почему же? – он переплетает пальцы рук между собой, устраиваясь в кресле поудобнее. – Манджиро Сано – не человек? Пуля в голову его не убьет? – Вы и сами знаете, кто он, – резко бросает Кимико. Во рту становится горько. Риндо на такое никогда не пойдет. – Потому мы и не можем убить его сами. «Канто» слишком хорошо охраняют главу, – взгляд Кагеру становится мечтательным, – но вот кто-то из его приближенных, тот, кому Майки достаточно доверяет, чтобы остаться один на один… – Риндо, – имя режет ей горло как острозаточенное стекло, – не согласится. – Не спеши преуменьшать свою ценность, – Кагеру сочувственно смеется, – старший Хайтани, говорят, любит своего соулмейта. Уверен, младший следует его примеру. То, как он носился с тобой, заслуживает восхищения. Но выбор, конечно, остается за ним. Риндо Хайтани может отказаться. Улыбка пропадает с его лица. – И потерять тебя. Я ему и по-настоящему никогда не принадлежала, – с горечью осознает Кимико. – Но могла бы. Сожаление обрушивается со всей силой – словно цунами на многоэтажное крепкое здание; и рушит ее до конца. Глупо думать о том, что могло бы быть – но не случилось; и все же не думать не получается. – Почему именно он? Кагеру пожимает плечами. – У других нет таких слабых мест. Только братьям Хайтани повезло с соулмейтами. И... Помнишь Инари? Ступни обжигает фантомная боль. – Господин Ямада был расстроен, когда Манджиро потребовал выдать того, кто стал причиной твоих ожогов. Видишь ли, Инари его двоюродный племянник. Так что к Риндо у господина Ямады особые претензии. Идем, – Кагеру встает с кресла. – Пора показать тебя Хайтани. Когда она не двигается, беспомощно глядя на него, комкая похолодевшими от ужаса пальцами края белой простыни, Кагеру снова видит в ней ту, кого убил первой – что-то похожее на угрызение слабо шевелится внутри, причиняя еле заметный дискомфорт – и затихает. – Идем, – повторяет он жестче. – Или заставлю. – Я пойду, – Кимико поджимает губы – соленые на вкус, и виной тому – не кровь из многочисленных трещинок. Они спускаются вниз – в подвал, снова серые стены, давящие на нее со всех сторон. В центре – стул, перед ним – камера. – Прошу прощения за этот маленький спектакль, – говорит Кагеру, когда она садится на жесткое сиденье, и натягивает на лицо маску. – Вынужденная мера. Зеленый огонек вспыхивает, часто мерцая – единственный источник света, не считая тусклой лампы; заставляет Кимико посмотреть прямо в камеру. Кагеру бьет ее наотмашь по щеке – обжигающе, резко, с громким хлопком. В ушах звенит – от удара Кимико слетает со стула, бьется локтями о ледяной пол. – Не сдерживай крик, – тихо советует Кагеру. – Видео будет со звуком. Когда она проглатывает всхлип, устало морщится. – Чем больше ты умоляешь, тем выше шанс, что он согласится. Не понимаешь? Она поворачивает к нему голову – спутанные пряди почти полностью закрывают лицо, глухо отвечает: – Поэтому и молчу. – Бесполезно, – Кагеру прищуривается. – Я все равно заставлю тебя умолять. Из жалости могу позволить тебе сделать вид, что ты решила это сама – не хочу выбивать крики. – Я не умею умолять, – шепчет Кимико. – Научишься.