Плохим девочкам везёт в любви

К себе. Что, блять, это значит? Рука ощущает пустоту – Риндо растерянно сжимает ее в кулак, собираясь с мыслями. – То есть? – То и есть, – Кимико смотрит устало. – Хочу вернуться в родительский дом. Дом, где стены испачканы черным. Риндо хочется схватить ее за плечи и хорошенько встряхнуть – трясти до тех пор, пока щеки не порозовеют, а в глазах не проскользнет гнев. В другое время он, возможно, так бы и сделал. Но не сейчас. Аргументов «против» слишком много. Какой бы сильной не была его жажда – а ему больше всего на свете необходимо прикоснуться к ней, выбить из нее вот эту ублюдочную пустоту, отдающую чем-то до тошноты стерильным – Риндо не может себе такого позволить. Он себе не разрешает. Потому что Кимико нужно наполнять, а не вытряхивать из нее скудные остатки любви и улыбок. В Риндо так много всего сейчас – эмоции бьют через край, сводя с ума; но он держится – из последних, честное слово, блять, сил – и держит своих скулящих псов на поводке. Они тоже скучают. По ее запаху, худым пальцам и шраму на плече; робким улыбкам и даже язвительным усмешкам. В этой незнакомой на вид Кимико псы безоговорочно узнают ту, что способна усмирить их одним касанием, поэтому для Риндо не имеет значения, какой она будет: сломанной или цельной, наполненной светом или же тьмой, равнодушно-отстраненной или вспыльчиво-яростной – это все еще Кимико. Его Кимико. Ничто не может этого изменить. Риндо упорно тянется рукой к ее ладони – снова – он не намерен сдаваться, и никогда не умел. Проигрывать – совершенно чуждое ему слово. Скромный луч вечернего солнца пробирается через прозрачное стекло, падает на ее глаза, подсвечивая их до янтарных искр – Риндо с облегчением чувствует, как пальцы в его ладони слегка шевелятся, становясь чуть более теплыми. – Зачем? – он пытается расспросить ее о причинах такого решения. – Что ты будешь делать там одна? – Не знаю, – честно признается Кимико. – Я просто хочу вернуться туда. В ее груди расцветает странное чувство – желание вновь оказаться дома, но она не знает точно, где ее дом. Может, если вернется в старую комнату, проведет рукой по тусклым обоям и взглянет на старую тумбочку, в которой когда-то тайком прятала сладости – может, тогда полегчает?.. – Мы обсудим это позже, когда тебя будут выписывать, – обещает Риндо. Совершает усилие над собой, не говоря резкое «нет», хотя они оба знают: «обсудить позже» уже отдает отказом. Но Кимико, если честно, уже все равно. Она так устала и так много чувствовала, что в какой-то момент стала чувствовать ничего. Огромная пустота внутри – перекати-поле, никакого ветра, просто… Ничего. Выжженная досуха земля. Мертвая, неплодородная почва. Гигантские трещины на поверхности. – Мне нужно было поехать с тобой тогда, – Риндо не сводит с нее глаз. – Я не знал, что все так обернется. – Ты и не мог. Она грозилась сделать это тысячу раз. И каждый раз я приезжала, – Кимико монотонно выталкивает слова, – не хотела проверять, правдивы ли эти угрозы. Оказались правдивы. В глубине души она понимает: рано или поздно, когда-нибудь… Но это было слишком рано. Она была не готова, хотя можно ли вообще подготовиться к такому? – Что ты чувствовал, когда умерла твоя мама? – задает она вопрос. Риндо, удивленный, теряется, чувствуя, как секундная боль пронзает тело. Говорить о таком – даже спустя время – все еще невыносимо; слишком личное, слишком откровенное – Риндо тогда был отвратительно слабым, и признаться в этом означает вывернуть наизнанку свое нутро. Но он напоминает себе, для кого это делает. – Гнев. – И только? – в глазах Кимико мелькает интерес. – Нет. Много чего, – Риндо перебирает ее пальцы своими, – боль. Чувство вины. Обиду. Но сильнее всего я чувствовал гнев. Почему я ничего не чувствую из этого? – задается вопросом Кимико. – Почему ощущаю только усталость? На секунду мелькает мысль о том, что это дефект – поломка, выведшая ее организм из строя; но не сгорать от боли, мучительно корчась на обломках того, что когда-то было ее семьей – хорошо. Так упоительно хорошо, что она почувствовала бы стыд за такое – если бы могла, конечно. Годы, прожитые в трамвае, движущемуся по кругу, окончательно ее вымотали, выжгли, уничтожили, оставив взамен только позорное чувство облегчения – настолько позорное, что Кимико проще вообще забыть обо всем. Ей хочется покоя. Она понимает, что должна ненавидеть Риндо – или хотя бы злиться; его фамилия, отражающая его суть – долина пепла, прежде бывшего телами тех, кто посмел перейти ему дорогу – в том числе и ее родителей, горчит на языке, обжигая неприятным привкусом, но Кимико не может сопротивляться дурацкому, нашептывающему изнутри голосу: он – твое спасение. Тонкая леска, что их связывает, оказывается прочнее чувства вины и сожаления, и Кимико хочется постыдно сдаться этому согревающему теплу: она знает, что стоит ей протянуть к нему руки – тепло захлестнет ее с головой, согреет, как утреннее солнце остывшие за ночь камни. Только поэтому она не отнимает ладонь, позволяя гладить свои пальцы, перебирать их, скользя от подушечек к запястью – туда, где неровно бьется пульс, выдавая то, что она еще не до конца превратилась в те самые чертовы холодные камни. – Ты прошла через многое, – в голосе Риндо – тонна сочувствия, которого он прежде ни к кому не испытывал. – Больше такого не повторится. Но он уже говорил это, – вспоминает Кимико. Уже обещал стать местом, где она может спрятаться. Она уже доверилась ему – однажды; и пусть Риндо не всемогущ – все же его не было рядом, когда ей было так больно, так плохо, так невыносимо. Второй раз падения с высоты своих надежд она не выдержит; и шрамы от невыполненных обещаний всегда глубже и уродливее других. – Что стало с Рейджи? Вопрос повисает в воздухе, как лезвие гильотины над шеей приговоренного; Кимико видит, как наливаются гневом глаза Риндо – становятся практически темными; как становится четче линия напряженной челюсти, но взирает на это равнодушно. В конце концов, это не его держали в подвале привязанного к стулу. Не его касались чужие руки – ласково, отчего было еще противнее – до крика ужаса и рыданий, вызванных собственным бессилием. – Он мертв. Кимико закрывает глаза. Она знала это. Знала – но какая-то часть ее надеялась, что это не так. Рейджи тоже долгое время был ее частью – пусть и не самой лучшей, не самой красивой; но – был. – Где его тело? – Выброшено. У него нет могилы и не будет. Я так распорядился. Единственное, что он смог сделать – оставить ублюдка без должного захоронения. Что-то вроде запоздалой мести – как жаль, что Рейджи уже все равно, где покоится его тело – гниет в земле или стынет прахом в урне. Кимико, в общем-то, тоже. – Не молчи, золотце, – дрогнувший голос выдает его страх. – Скажи, что сделать, чтобы тебе стало легче – я сделаю. Он и вправду на все готов. Она открывает веки, глядя на Риндо в упор – солнце уже скрылось, и глаза ее кажутся сейчас бездонными темными дырами. – Не приходи ко мне больше. Не приходи, не трогай, не смотри так пронзительно, – она бы сказала и это тоже, но тогда он все поймет. Что все ее «не» – завуалированный крик о помощи. Кимико страшно представить, что от нее останется, если все снова не получится; это как расковыривать едва зажившую рану, бесцеремонно залезая пальцами в мякоть – трогать, надавливать, заносить инфекцию. – Не приходить… Что? – его лицо выражает полное недоумение. – Что ты сказала? – Я думаю, что все бессмысленно, – тихо роняет Кимико. Не надо было вообще все это начинать. Ей было хорошо одной – в своем уютном, закрытом ото всех, мире. Хорошо и спокойно. А потом пришел Хайтани и вытряхнул ее из картонной коробки, заставил чувствовать так много всего – и в итоге это ее почти убило. – Вселенная ошиблась, – ее губы трогает грустная улыбка. – Я не та, кто тебе нужен. Чужие пальцы в открытой ране делают ей больно. – Ничего не выйдет, Риндо. Я … Разбита? Сломана? Измучена? – Ты несешь хуйню, – отрезает Риндо в своей манере, справившись с шоком. – Как я могу не приходить? А связь? Он думает, она о кратковременном расставании – что-то вроде последней попытки перед расставанием, когда люди говорят друг другу «нам нужно пожить раздельно, чтобы соскучиться», но оба уже понимают, что это конец. По любимым скучаешь, находясь с ними рядом. Их всегда мало. – Тебе нельзя принимать подавители. Больше нельзя, – мрачно добавляет Риндо. – Я буду приходить, хочешь ты того или нет. Не можешь выносить мой вид – не смотри. Не можешь разговаривать со мной – молчи. Но я буду здесь, потому что я тебе нужен. Прежде, чем она успевает ответить, он продолжает: – А ты нужна мне. И дело даже не в дурацкой связи – хотя она, конечно, сыграла далеко не последнюю роль, а в том, что Риндо хотел саму Кимико. Всю, начиная от ее глупой самоотверженности до искалеченного шрамами тела – все эти мелочи, что создавали ее, казались прекрасными по отдельности, но вместе… Вместе они олицетворяли любовь. – Как хочешь, – бросает иронично-горькое Кимико. У нее нет сил спорить – она решает просто закрыть на это глаза; рано или поздно он сам все поймет. Обязательно.