Плохим девочкам везёт в любви

В доме пахнет пустотой, пылью и чем-то скисшим – скорбью. Запах проникает в ноздри – тошнотворный, разъедающий; но Кимико стоически вдыхает его – она заслужила. В противовес ее мыслям Риндо распахивает все окна, морщась и кривясь – скромный домик Тагути ему не по нраву; а если учесть, кто жил здесь – так и вовсе хочется щедро облить стены бензином и чиркнуть спичкой. Чтоб сгорело нахуй, – желание, которое так и останется неозвученным. Кими бросает сумку с вещами на диван, мельком разглядывая засохшую краску – вид темных пятен напоминает о матери. Если быть честной, то все здесь напоминает о ней – начиная от прожженной сигаретой подушки до странной картины: пожелтевшее полотно с уродливыми камелиями. Сколько Кимико себя помнила, картина неизменно висела на стене – годы шли, менялась окружающая обстановка, но картина – оставалась. Даже после смерти ее хозяйки. – Скоро приедет медсестра, которая будет приглядывать за тобой, – Риндо входит в гостиную. – Я отправил Ичи за продуктами… В чем дело? – Ни в чем, – Кимико заставляет себя отвести взгляд от картины. – Ты плохо себя чувствуешь? Присядь, – велит Риндо. – Все нормально, я не устала, – она обхватывает себя за плечи. – Разберу вещи и… – Сядь, – он подходит к ней вплотную. – Тебе нельзя напрягаться. И негативные эмоции тоже под запретом – я привез тебя сюда на свой страх и риск. – Мне сказать «спасибо»? – она вскидывает подбородок. – За то, что позволил решать, где находиться? В другое время Риндо бы непременно вскипел от такого тона, но сейчас ему любая ее эмоция за радость – даже злость. – Что с тем мужчиной? – Кимико рассматривает его в упор – гадая: солжет или нет? И, не получив ответа, безжалостно говорит: – Он мертв, ведь так? Поэтому мы торопились покинуть больницу. Ты обещал все объяснить. Черт бы побрал этого ебучего Кагеру с его дебильными играми, – мысленно шлет проклятия Риндо. – Почему, блять, около больницы? Лучше бы возле моего дома оставил. – Негативные эмоции под запретом, – напоминает он медленно. – Издеваешься? – Нет. Тебе не нужно этого знать – это не наши проблемы, – выделяет Риндо. – А «Канто». Ты в безопасности. – Я уже это слышала, – замечает Кимико. – Это Ямада, я права? Его рук дело? – Ямада мертв. Странно, но никакого удовлетворения эта новость не вызывает – в глубине души Кимико знала, что Ямада не в силах тягаться с Майки; его амбиции и жажда власти и стали его же проводниками к загробному миру. – Кто его убил? Манджиро? – Нет. Его собственный помощник. Араши застрелил, – Риндо с усилием выталкивает это имя, – Рейджи. Кимико устало прикрывает глаза и садится на диван. Слишком много информации за столь короткое время. – Значит, Кагеру решил взять все в свои руки? – она вспоминает его привлекательное лицо, лишенное сочувствия, когда он ударил ее по лицу так, что она слетела со стула. – Это он звонил тебе… Видеозапись. Риндо садится перед ней на корточки, беря ее руки в свои – в голове тут же вспыхивает воспоминание, как он делал то же самое, собираясь обрабатывать ее раны: яркое, разливающееся теплом по всему телу. Кимико выдергивает ладони, сердито глядя на него. – Звонил, – хрипло признается Риндо. – И прислал мне то видео. Она молчит, не зная, что сказать – а что тут скажешь? Спросить, что он почувствовал? Она и так знает: боль и отчаяние, остатки которых все еще видны в его глазах, и – чувство вины. Риндо практически утопает в нем – это она тоже видит; и Кимико – единственная, кто способен кинуть ему спасательный круг, но – она не спешит этого делать. – Ты согласился на его условия? – ровным голосом спрашивает она. – Да. – И ты… Ты бы убил Майки? В такое не верится. Идти против таких, как Сано – самоубийство. Риндо это понимает, как никто другой. Он бы… – Да. Кимико ошарашенно раскрывает глаза, с удивлением глядя на него. Глупо хлопает ресницами, всматриваясь в его лицо – ищет мельчайший намек на ложь и не находит. – За успех операции не ручаюсь, – криво усмехается Риндо. – Но я бы точно попытался. – Ран, должно быть, ненавидит меня, – она говорит совсем не то, что хочет сказать – просто первое, что приходит на ум, хотя ей хочется… Кимико поджимает губы, чтобы не разреветься. Почему он всегда делает или произносит то, от чего у нее ком в горле? Почему заставляет чувствовать себя особенной, если она – не такая? – Золотце, никто тебя не ненавидит. И снова – этот тон и это прозвище… – Хватит, – она делает попытку встать, но Риндо кладет обе ладони на ее колени – и Кимико остается сидеть, как приклеенная. Только и может, что давить подступающие к горлу рыдания и молча смотреть на него. – Я должен уехать сейчас, – он говорит успокаивающим шепотом, видя, как ее губы подрагивают, – ненадолго. Вернусь через пару часов, хорошо, и мы все обсудим? – Что мы можем обсуждать, Риндо? – вырывается у нее отчаянное. – Убийства? Шантаж? Кагеру, который объявил вам войну? Тот мужчина возле больницы – предупреждение? Хайтани мысленно возносит молитву, что она еще не знает об остальных трупах. – Тебя это больше не коснется, – твердо заявляет он. Но она еще не выбралась оттуда. Кимико все еще ощущает себя так, словно находится в чьих-то цепких руках – и от нее ничего не зависит. Пока есть эта война, пока есть Кагеру, Майки и рычаги давления… Она – рычаг давления. Это будет длиться вечность. – Прекрати обещать то, что не можешь выполнить. Я знаю, как это остановить, – Кимико упорно игнорирует его ладони на своих коленях, упрямо отрицает собственное желание прикоснуться к нему. – Риндо, может быть, и не готов отказаться от нее, но его гордость и чувство собственничества… – Не ты меня спас. Его пальцы каменеют, как и спина, плечи – Риндо словно застывает, потрясенный тем, что услышал. – Это был не ты. Это был Рейджи. Хуже всего то, что она права. Это был не он. Кимико понимает, что еще немного – и она сделает ему по-настоящему больно. Пока – недостаточно. И она переступает черту: – Ты пришел вторым. Если бы она выстрелила в него – было бы милосерднее. Если бы Ран услышал это, он бы дал ей хорошую пощечину, невзирая на то, что она соулмейт его брата; Кимико понимает это, как и то, что говорит омерзительные, гадкие вещи. Потому что Риндо не виноват в том, что приехал вторым – так сложилось; но он, конечно, втайне винил себя в этом, заталкивая эти разрывающие изнутри чувства куда подальше – чтобы сосредоточиться на ней. И вместо благодарности Кимико только что его убила – просто взяла молоток и опустила на его окаменевшую фигуру, разбивая ее вдребезги. В гостиной царит мертвая тишина. – Я разберу вещи, – говорит она, поспешно вставая. Убежать. Убежать куда подальше, чтобы не видеть его лица. Потому что она должна была сказать другое: то, что нашептывает ей связь каждую секунду, но… Стены вокруг давят, темными пятнами напоминая о том, кто стал спусковым крючком – этот дом, в котором когда-то жило трое, опустел. Кимико прислоняется лбом к двери своей старой комнаты, не зная, что по другую сторону стоит Риндо. До двери ровно пять шагов. Между ними – тысячи и тысячи километров. И Риндо делает шаг: первый, второй, третий… Но не в ту сторону. Входная дверь гулко хлопает вдали, приводя Кимико в чувство. Она устало оглядывает комнату, будто что-то в ней может дать ей подсказку, как быть и что делать дальше, но единственная, кто могла бы это сделать – мертва. Кимико не хочет и не будет игнорировать тот факт, что по своей наивности поверила Риндо. Ее сердце тогда подсказывало ей: надо ехать… Но он был так убедителен. Сокрушительная сила: Хайтани и связь истинных. Как бы ей хотелось отмотать время назад – мановением ладони смахнуть стрелки часов, заставив их крутиться в обратную сторону – но остается только вариться в этом чане из сожалений, обиды и тоски. Она выходит из комнаты, рассматривая обстановку дома так, словно видит в первый раз. Отовсюду на нее смотрят воспоминания: счастливые и не очень; несчастливых было больше – она точно знает, однако… Когда человек уходит, помнишь только хорошее. И Кимико помнит. То немногое, что было. Я не буду ничего здесь трогать, – приходит мгновенное решение. – Все останется нетронутым. Законсервированным. И она останется тоже. Кимико дотрагивается кончиками пальцев до той уродливой картины на стене – было время, она ее ненавидела; красные камелии, символизирующие любовь – насмешка над ее детством. Пальцы перепачканы – деревянная рама запылилась, и Кимико, повинуясь внезапному желанию, снимает картину, чтобы избавиться от пыли. За ней в стене виднеется углубление. Пару секунд она смотрит туда, где лежит толстая потрепанная тетрадь в коричневой обложке, притягивая взгляд магнитом. Позабытая картина ставится на пол – игнорируя недоуменные лица двух парней, что оставил Риндо в качестве охраны, Кимико уходит в свою комнату и забирается с ногами на кровать, аккуратно кладя тетрадь перед собой. Она уже понимает, что перед ней. «…Ненавижу день, когда я пошла в тот проклятый клуб. Лучше бы я умерла тогда…» «…Я смотрю на этого ребенка Кимико и у меня дрожат руки. От отвращения. Я ужасная, но я ее не люблю. Лучше бы ее не было…» «… Забавно, что этот ублюдок делает вид, будто мы семья. Приходит каждые выходные с надменной рожей, интересуется, как там его дочка. А меня воротит от его вида и от этого дома… Кимико постоянно чего-то требует и просит. Она все время рядом. Крутится, как юла, липнет ко мне – ее слишком много. Если бы я могла кому-нибудь ее отдать – хотя бы на время…» «… Как же она похожа на него. Те же глаза, тот же взгляд. Я так устала. Иногда мне хочется взять в руки нож и порезать вены – но страшно. Я все еще надеюсь, что что-то изменится. Что однажды Кьегоку не придет…» «… Когда Кимико спит, я не чувствую к ней раздражения. Сегодня я купила ей куклу – она на нее смотрела в магазине. Пусть порадуется… Я знаю, что поступаю с ней плохо, но я не могу ничего сделать. Я отвратительна сама себе. Меня от всего тошнит…». «…Мне приходится делать вид, что все в порядке, чтобы учителя Кимико ничего не поняли. Потому что иначе этот ублюдок что-нибудь сделает… В прошлый раз он затащил меня в туалет, чтобы она ничего не слышала, ударил несколько раз в живот. Не знаю, зачем я это пишу. Никто это не прочитает, и я никому это не покажу…» «…Я хочу любить ее, но у меня не получается. Я все чаще срываюсь. Вчера перед сном думала о том, что было бы здорово: уснуть и не проснуться. Говорят, это самая легкая смерть. Ты засыпаешь и не понимаешь, что пришел конец. Точнее, освобождение…» «…Кимико, конечно, будет плакать, если я умру. Она не виновата, что похожа на отца. Что я ее не хотела. Была бы я умнее, избавилась бы от нее…» Ей приходится прервать чтение, чтобы сделать глоток воздуха – и все равно – воздуха не хватает. Кимико зажимает рот трясущейся ладонью в попытке сдержать рыдания – строчки плывут перед глазами, тетрадь в руке кажется чем-то омерзительным – отбросить бы ее в сторону, но она продолжает читать. «…Она не понимает, почему я так отношусь к ней. А у меня не хватает духу ей сказать. С каждым днем она все больше становится похожа на него… «… Любит только его. Как вообще можно испытывать что-то к этой скотине? Это я забочусь о ней. Стираю ее вещи, готовлю, провожаю в школу… Пока Кьегоку, наверное, насилует кого-то другого… Будь я сильнее – зарезала бы его, лишь бы больше никогда не видеть. Желаю ему смерти… Пусть сдохнет…» «… Этот день – самый счастливый в моей жизни. Ублюдок сдох. Надо разобраться с похоронами, надеюсь, много тратить не придется – жалко даже копейки на эту тварь. Приходится делать грустный вид, но внутри меня все поет – я впервые чувствую себя хорошо. Спасибо братьям Хайтани, кем бы они не были…». Кимико чувствует, что не может больше – каждая буква в тетради словно пропитана ядом, который медленно отравляет ее; она торопливо пролистывает страницы, в которых заключена вся жизнь ее матери – и вся ее усталость, злоба, ненависть к миру и самой себе; добирается до последней записи. «…Соулмейт моей дочери – этот Хайтани, которого я считала когда-то спасителем, настоящая мразь. Выродок. Такой же, как Кьегоку, если не хуже. Ничего, я костьми лягу, но не позволю им быть вместе. Надеюсь, Рейджи согласится мне помочь… Рейджи – подходящая пара для Кимико, он хотя бы не будет лить ей в уши всякую чушь. Она обязана мне помогать, обязана меня слушаться. Я потратила всю свою жизнь на нее…» Всю жизнь на чушь, ложь, гневные обвинения, терпение и вино. Впустую. Кимико захлопывает тетрадь и ревет взахлеб, снимая с груди камни – будто кто-то внутри открутил все краны, сорвал все помпы; бесконечная река слез, смывающая боль и страх; соль, очищающая раны.